Грезы Анны прервал голос отца Тимофея, призывающего к Рассветной молитве. Девочки послушно поднялись с мест и обернулись в сторону окон – там, над крышами домов светало небо, плавно переходя от голубых оттенков к белым и желтоватым.
Сложив ладони крест-накрест на груди, священник затянул монотонным тенором:
- Благодарим тебя, Господь наш, что не покинул нас и снова возрождаешься над нами, грешниками, согревая и освещая нас. Ты – жизнь и радость, ты даруешь людям тепло и свет. Слава Солнцу!
- Слава Солнцу! – хором повторили девушки.
Священник и его ученицы уперли взгляды в изрезанную очертаниями зданий линию горизонта. Над классом повисла священная тишина – обязательная минута молчания после Рассветной молитвы, когда верующие могли попросить у своего божества о сокровенном желании.
«Господи, прости мне мои грехи, вольные и невольные, - думала Анна, не отрывая слезящихся глаз от яркого горизонта, - отведи от меня беды и несчастья и… и сделай так, чтобы сегодня мне пришло письмо!»
От собственных же мыслей она содрогнулась и поспешила зажмуриться. Под закрытыми веками поплыли зеленые круги. Нет, не нужно ей это чертово письмо! Глупость какая! Просто Анна привыкла исправно раз в пару месяцев получать от него письма вот уже три года. Последнее было в августе, а с начала осени – тишина. Пускай она никогда не отвечала, хотя обратный адрес был указан, пускай каждое письмо заканчивало свою недолгую жизнь в пламени свечи – когда они перестали приходить, Анна почувствовала себя брошенной. Еще в октябре ей подумалось: «Он больше не напишет и хорошо – значит наконец-то надоело». Но каждую среду внутри нее просыпалась какая-то беспринципная, лишенная всякой гордости другая Анна, которая смотрела на часы с ожиданием и произносила глупые мольбы высшим силам.
Урок богословия закончился, а за ним музыка и чистописание. Упрямая часовая стрелка наконец доползла до центральной верхней отметки, где сошлась с минутной в единую толстую черту. Из коридора раздался звонок с урока. Анна еле сдержалась, чтобы не вскочить и не броситься в холл навстречу почтальону.
«Учись владеть собою» - внутренний голос звучал уж как-то слишком нравоучительно, но тем ни менее был прав – никому, даже Маше, Анна не рассказывала старую маленькую тайну о письмах, никто и впредь не должен был узнать о ней.
В центре широкого вестибюля собралась целая толпа из воспитанниц. От радостных девичьих голосов было шумно как в весеннем лесу. Где-то в толпе нетерпеливо мелькала голова Маши Андреевой. Девочки обступили старого почтальона, дядьку Трофима, не давая ему пройти.
- Ну, что ж вы, барышни... – лепетал он в нерешительности.
Анна стояла на лестнице в отдалении и посмеивалась. Она знала, что случится дальше. И точно: в следующее мгновение на лестницу выбежала пышная дама в кринолине. Неловко, словно толстая кошка, она бежала вниз по ступенькам и вопила звучным, почти оперным голосом:
- Сударыни! Немедленно прекратите это безобразие!
Пышной дамой в кринолине была начальница пансиона, госпожа Лесницкая. Раздвигая толпу из воспитанниц она спешила на помощь дядьке Трофиму. Начальница отобрала у почтальона сумку с письмами и стала организованно и в порядке очереди выдавать письма каждой девочке, громко объявляя имя.