- Вы, Анна Максимовна, не серчайте, но я все-таки спрошу, - не выдержала Марфа Тимофеевна, - Что с вами такое приключилось, что вы посреди ночи оказались не дома?
- Не дома… Знаете, Марфа Тимофеевна, иногда может так статься, что у человека и вовсе нет дома. Я не попала ни в какую беду, и скандала тут тоже нет – в этом можете не беспокоиться. Имен называть я не стану, скажу только, что очень известное семейство нанесло мне обиду, после которой я больше не смогу жить в их доме. Снова… Вас я тоже надолго не стесню. В самые короткие сроки я найду себе комнату.
- Что вы, что вы! – испугалась хозяйка, - Я вас ни в коей мере не гоню – живите сколько хотите. Это я так, из одного любопытства.
- Тогда позвольте мне ответное любопытство, - Анна взяла еще одну баранку, - Ведь господин Андреев, Машин отец, воспитывает ее не самого рождения, так это?
- Совершенно так-с. Сестра моя, Дашка, Марусина мать (упокой господь ее душу) непутевая была девка, страстная и, как это говорят, увлекающаяся. Закрутила любовь с молодым барином, с Платоном-то Никитичем Андреевым. И я, и родители покойные ей говорили – пропадешь, все без толку. Так и случилось – родила Дашка Марусю. Платон Никитич того не знал, его батюшка тогда учиться за границу отправил. Осталась Дашка одна со своим позором, а люди, знаете ли, злые, смеяться стали. Отец наш, Тимофей Кузьмич, человек был суровый, не выдержал: взял да и выгнал Дашку из дому. И пошла она, бедная, по свету мыкаться: сначала прачкой где-то работала, потом и того хуже. Я к тому времени уже замуж вышла, стала жить отдельно от родителей. Однажды Дарья ко мне пришла в виде самом истерзанном, и говорит, возьми себе Марусю, с тобой ей лучше будет. Я и взяла, и как свою воспитывала. А Дарья так и пропала. Зарезал ее душегуб какой-то.
На втором году я случайно узнала, что промышленник Никита Андреев отдал Солнцу душу, и смекнула, что, стало быть, Платон Никитич, сын его, возвращается в Иваноград, наследство получить. Я этого дела не упустила. Полдня прождала его под дверью, а все же дождалась. Рассказала ему про Дарью и про Марусю. Он весь как был, так и побледнел, веди, говорит, меня, Марфа, на дочь хочу взглянуть. Я и привела. Ох, и горько он тогда плакал, по Дашке-то! Платон Никитич сразу Марусю признал – еще бы, она ведь с ним одно лицо. К себе забрал, фамилию свою дал, и стала моя Маруся барышней! - Марфа Тимофеевна всплеснула руками и посмотрела куда-то ввысь с таким видом, будто рассказывала счастливую сказку.
- Стало быть, может человек признать дочь, о которой не знал, - как бы про себя заметила Анна.
- Очень даже может, если человек хороший.
- А он очень хороший, в этом я уверена, - Анна ушла глубоко в свои мысли.
Марфа Тимофеевна ничего не поняла, но разговор показался ей исчерпанным. Она уговорила Анну съесть два блина с обоими видами варенья, еще несколько баранок и запить все это двумя чашками чая. Никогда в жизни Анна так не наедалась.
- Накушались? Теперь собирайтесь, мы с вами еще к полуденной службе в храм успеем, - сказала Марфа Тимофеевна, поправляя цветной платок на голове.
- Покорнейше прошу меня извинить, но мне правда пора идти, - Анна встала из-за стола, - Сегодня единственный день, когда я смогу поговорить с Машей.
- Хорошо-хорошо… Голова моя садовая, чуть не забыла! – всплеснула руками хозяйка, - Передайте тогда уж гостинцы для моей милой Маруси. – Она засуетилась, достала из-под буфета корзину и сложила в нее блины и баранки. В итоге ноша вышла увесистая.
- И передайте Марусе низкий от меня поклон! – крикнула Марфа Тимофеевна вдогонку постоялице.
Анне не хотелось брать пролетку, она шла пешком несколько кварталов, прогуливалась мимо железнодорожного вокзала, смотрела на шумный воскресный город. Били колокола церквей, краснолицые торговки зычно расхваливали товар, мальчишки с визгом играли в снежки. До чего хорош был бедный простой народ! До чего очаровательна была его суетливая рабочая жизнь! И Анне подумалось, что она всех их очень любит, только какой-то странной отчужденной любовью человека, стоящего за стеклом.