- Чтобы никто не узнал во мне иовелийского принца. А на студента разве совсем не похож?
- Ни капельки.
- Странно, Карл сказал – будто здесь и росло.
- Карл вас обманул. Вы не представляете, как вам не идет. Из вас такой же нищий студент, как… как из меня княжна Раевская! – она болезненно расхохоталась.
Он потушил папиросу о стену гостиницы и бросил в снег.
- Аннушка, я ведь поговорить хотел…
Анне сделалось тесно в слабом замерзающем теле. Невиданное прежде чувство криком вырывалось из глубины легких. Она вскинулась, резко, так, что платок скатился с растрепанных волос, приблизилась к нему и заговорила горячо, почти исступленно:
- Молчите! Довольно я вас наслушалась, начиталась ваших лживых речей. Теперь вы меня слушать будете! Представляете, я же почти два месяца прожила во дворце. Да хотя чего вам представлять, опять же не поверите! Это просто уже шутка какая-то, ведь я снова ничего вам не могу доказать! Видимо правда, не похожа я на княжну Раевскую, не идет мне этот светлый образ, раз уж даже государь решил, что мне там не место. А ведь и правда! Чего я мучилась – не идет и все! Я вам всегда правду говорила, вам лгать невозможно, только вы мне не верили!
Выпалив эту бессвязную речь, Анна выбилась из сил. Упершись спиной о дверь, она стояла будто тряпичная кукла, готовая в любой момент упасть. Фред глядел на нее пораженными глазами. В них заблестели слезы.
- Княжна Раевская? Нет. Нет, пожалуйста, это не может быть правдой. Я не хочу чтобы это было правдой, - его голос слишком сильно дрожал.
- Вот! И сейчас не верите! – она снова засмеялась, но уже другим, спокойным и слабым смехом, - А я все три года только об этом и хотела вам сказать. И на ваше первое письмо ко мне, я хотела ответить всего одной фразой – «Я говорила правду». Но потом я поняла, что это было бы бесполезно, и не стала отвечать больше никогда.
- Так мои письма доходили до тебя? – прошептал он.
- Все до единого.
- Но я… я же три года, почти каждый месяц… Это стало для меня чем-то вроде паломничества. Иногда я жил только одними этими письмами… - крупная горячая слеза скатилась по его щеке.
Она смотрела ему в глаза, подрагивая от холода, словно воробушек, воробушек с сияющими глазами волка.
- А я их все сожгла. Все до единого.
На нее смотрели совершенно невозможные глаза человека, которого убили, но он тем ни менее оставался жив и даже здоров. Черной тенью живой труп Фреда Гриндора спустился с крыльца и пошел куда-то, не разбирая дороги.
Анна села на ступеньку.
- Я с этими письмами сердце свое сожгла, - прошептала она сквозь слезы и посмотрела ему вслед с ненавистью.
Дверь за спиной слегка приоткрылась. На пороге снова стояла Алекса, закутанная в старый полинялый плед.
- Вам бы, барышня, внутрь зайти. Простудитесь.
Анна обратила к ней злое заплаканное лицо.
- А я может быть хочу здесь заживо замерзнуть?! Прямо здесь, на этом крыльце!
- Бросайте вы, барышня, эту трагедию. Не стоит он того. Никто не стоит, чтоб за него помирать. Тем более, так.
Алекса мало что понимала из представившейся перед ней сцены, да и не могла понять. Сперва это разозлило Анну еще больше, но затем она почувствовала, что вся ее трагедия действительно напрасна, глупа и местами даже смешна.
- Если вам надо, вы мне говорите, - сказала Алекса, провожая Анну до ее номера, - Я все равно ничего не пойму, а вам легче станет.
Анна смирила ее холодным взглядом и не ответила. Зря, думала она уже закрыв дверь. Выговориться ей действительно хотелось, ведь невозможно же три года держать боль внутри. Но не живому человеку, нет.
В комнате было совсем темно. Очертания предметов лишь угадывались. Анна знала, что больше не уснет в эту ночь. Ей так хотелось говорить, но не кому-то адресно, а в никуда, как актеры в театре говорят обобщенной публике. Публики у нее не было, но была пустая общая тетрадь, завалявшаяся где-то на дне чемодана. Анна сама удивилась тому, с какой ловкостью ей удалось ее отыскать. На ее удачу, Маша спала отвернувшись к стенке, поэтому вовсе не заметила, как Анна зажгла лампу. Она открыла тетрадь и уперлась взглядом в белый лист.