Мое детство не было счастливым, - начала Анна, но тут же осеклась, - Но в праве ли я такое говорить, ведь я не знала ни голода, ни нужды, а стало быть, была счастлива? Не знаю. Но я не чувствую никакого счастья. Только одиночество. Да, наверно, уровень счастья измеряется любовью, а не достатком. Есть же на свете люди совсем бедные, но все равно счастливые, а счастливы они от того, что их кто-то любит, и сами они любят в ответ. Меня же никто не любил. И я никого не любила. Стало быть, не соврала – мое детство не было счастливым.
Теперь, когда я многое знаю о себе из рассказов Анастасии Павловны (и я вынуждена им верить, потому как других источников у меня нет), в моей голове наконец сложилась ясная картина событий.
Сразу после рождения государь отобрал меня у матери и передал в семью графа Южанского. Сделано это было не случайно: графиня Лидия Сергеевна приходилась родной сестрой князю Разумову, который вскоре женился на моей матери, стало быть, фактически, я воспитывалась дальними родственниками.
Сколько себя помню, одно обстоятельство отравляло мне жизнь – я всегда (точнее, лет с 5, когда уже могла что-то понимать), всегда знала, что я не родная Южанским. Были периоды, когда мне становилось от этого отчаянно больно, но так распорядился государь, а приказы государя не обсуждаются. Мне дали фамилию и отчество моего отца, чтобы я не забывала – в доме Южанских я только воспитанница. Изредка и в строжайшем секрете ко мне приезжала мать. Я плохо понимала, кто эта женщина, которая всякий раз начинала меня целовать и плакать. Иногда меня это пугало, и я вырывалась из объятий, ведь даже к своей няне я испытывала больше нежных чувств, чем к Анастасии Павловне. Лидия Сергеевна, ее хорошая подруга, говорила мне: «Будьте с ней поласковее, она ведь ваша мама, она любит вас». Это, конечно же, было красивой ложью: Анастасия Павловна любила только себя и свое несчастье. Она любовалась им.
Когда я стала еще чуть старше, граф Южанский открыл тайну моего происхождения. Так тоже распорядился государь. По мнению Павла Николаевича, скрывать от отпрыска Раевских его происхождение являлось преступлением против Крови (да, в этом случае Кровь пишется исключительно с заглавной буквы).
«Анечка, наполовину вы княжна рода Раевских, - говорил мне Петр Афанасьевич, - Вы всегда должны это помнить, но никому не должны об этом говорить, даже если очень захотите. Это огромная государственная тайна, за разглашение которой и вас и меня могут наказать. Узнав о вас, враги нашего государя могут вас украсть или вовсе убить».
Я тогда очень испугалась этих слов, и попросила не гасить свечу на ночь, чтобы, если придут враги, сразу их увидеть и закричать.
Южанские так и не стали мне семьей. Отчего-то я никогда не могла их так назвать. Может быть, я просто неблагодарная. Глядя на свое детство сейчас, я понимаю, они относились ко мне очень хорошо. Я не чувствовала особой разницы в отношении ко мне и к Лене, их родной дочери. Мне дали отличное образование, достойное девушки высшего света, и никогда не наказывали. С Леной, точнее Элен – так ее звали дома, мы были дружны, как бывают дружны родственники – просто потому что принуждены постоянно быть вместе. Нежной привязанности я не испытывала никогда. У нее было много подруг, я же не была общительна. К тому же, свою роль сыграла разница в возрасте – Элен младше меня почти на два года.
На этом, думаю, достаточно о детстве.
Лето 1896 года. Мне 14 лет. Изначально я планировала провести это лето совсем иначе. Петр Афанасьевич все распланировал заранее: в июне Лидия Сергеевна, Элен и я должны были поехать на море, а сам Петр Афанасьевич остался бы в Иванограде по работе. Государь приказал ему встретить высочайших заграничных гостей. С визитом в Коронию собирался иовелийский кронпринц Генрих с сыном Фридрихом. Петр Афанасьевич с молодости был дружен с кронпринцем, поэтому государь посоветовал ему принять Гриндоров у себя в поместье, в неформальной обстановке, в надежде, что кронпринц может расслабиться и ненароком рассказать что-нибудь лишнее, чего бы не позволил себе в стенах Государева дворца.