Ристель усмехнулся.
— Интересно узнать, какие же извлеченные выводы сделали из тебя лжеца.
Гвиндор вдруг посмотрел ему прямо в глаза. Смотрел долго, словно пытался разглядеть в них что-то, и в его собственном взгляде в это время не было ни капли смятения.
— А ты смелее, чем я думал, — ухмыльнулся в конце концов командир. — Или же наглее. В любом случае, оба эти качества мне по душе.
Гвиндор откинулся обратно к бревну, заложил руки под голову, уставившись в затянутое облаками черное небо.
— Разве тебе тут плохо? Здесь тебе рады, здесь ты можешь чувствовать себя своим. Здесь тебя кормят, не требуя ничего взамен. Разве ты не хочешь чуть дольше остаться в состоянии этой безмятежной праздности?
Ристель скрестил руки на груди, помолчал какое-то время.
— Ты уж прости меня, Гвиндор, — хмуро ответил он, — но я не могу чувствовать себя своим среди головорезов, чьих целей не понимаю.
Командир вдруг коротко рассмеялся, не отводя взгляда от далекого неба.
— Ну конечно, — с улыбкой сказал Гвиндор. — Все ведь с самого начала упиралось в наличие этой треклятой цели. Это, право, удивительно — встретить в наше время эльфа, для которого смысл завтрашнего дня имел бы настолько большое значение.
Сквозь толщу облаков прорезался вдруг клочок синего неба, показалась пара тусклых далеких звезд.
Ристель молчал.
— Существует одна прекрасная легенда, — задумчиво продолжал командир, — о Белой Розе. Легенда о девушке, что не побоялась дать отпор захватчикам, вступить в неравный бой ради чести своей и своего народа. Ради того, чтобы умереть такой смертью, за которую не было бы стыдно ответить перед богами.
— Ты, верно, забываешь, — сухо вставил Ристель, — что в конце концов она обрекла наш народ на верную смерть.
Гвиндор резко сел; прекрасные его черты исказило раздражение.
— Народ, у которого и так не было будущего! — Командир вдруг осекся, отвел взгляд. — Мы… Они сами избрали эту унизительную участь. Они предали нас. Самих себя. Отдались в руки захватчикам, готовые стать рабами и принять ту смерть, которую выберут за них новые хозяева. У одной только Розы хватило смелости, чтобы самой решить свою участь. Это — подвиг, достойный восхищения.
Некоторое время молчали. Гвиндор долго смотрел в сторону, закусив от напряжения губу.
— В Долине Цветов ее тоже считали глупой, — сказал наконец он. — Они… хватались за остатки своего былого величия, которое нельзя уже было восстановить. Грезили о новом расцвете эльфов, о создании очередного прекрасного королевства. Вся Долина Цветов забыла о постоянно сдавливающем им шеи людском ошейнике. А я не смог. Мне было противно наблюдать за их граничащей с идиотизмом наивностью.
Гвиндор замолк на минуту, посмотрел Ристелю в глаза.
— Они забыли, что такое честь и смерть с достоинством. Что значит быть свободным. Забыли о том, каково это — быть детьми Старшей Крови.
Небо над ними вдруг разгладилось; отступили черные тяжелые облака, заискрились в вышине мириады молодых звезд.
Ристель и Гвиндор смотрели наверх, на горящие где-то далеко-далеко белые искры. Но видели в них совершенно разные вещи.
— Красивая легенда, действительно, — тихо проговорил Ристель. — Но Белая Роза не сжигала ради своей цели деревни. Не убивала невинных.
— Понятие невиновности относительно, — улыбнулся командир, все также глядя вверх. — Как, впрочем, и все остальные искусственно созданные понятия.
— Конечно. Все будет относительным для того, кто во главе угла ставит собственную смерть.
Гвиндор вымученно рассмеялся, вновь откинулся к бревну.
— Можешь обвинить меня в аморальности, разумеется. — Голос его словно бы надломился. — Можешь сказать, что я хуже тех, кто имеет какие-то четкие принципы. Но жизни-то наши все равно кончатся одинаково.
— Я не понимаю, — раздраженно вставил Ристель, — почему ты так зациклен на смерти. Что, жить тебе совсем не нравится? И светлое будущее тебя не прельщает?
Гвиндор ухмыльнулся.
— А ты действительно думаешь, что для такого, как я, может существовать какое-то «светлое будущее»?
Они долго молчали.
В конце концов Ристель тяжко вздохнул.
— Это… красивая идея, безусловно, — сказал он почти шепотом, глядя себе под ноги. — Умереть, чтобы не запятнать собственную честь — прекрасная цель. Но я… Гвиндор, я…
Он замолчал, поджав губы, и отвернулся.
Командир медленно поднялся. Выпрямился, с грустью глядя на готовящийся ко сну лагерь.
— Я понимаю, — тихо проговорил он. — И не буду обвинять тебя в трусости.
Ристель резко выпрямился, посмотрел ему в глаза.
— Может, и я однажды тебя пойму. Я хочу… понять… — он отвернулся, не выдержав ласково-безразличного взгляда своего командира. — Черт возьми. Я не знаю. Прости.
Гвиндор улыбнулся. Мягко положил руку Ристелю на плечо.
— Все в порядке, — сказал командир, благосклонно глядя на сидевшего перед ним эльфа. — Все-таки в первую нашу встречу я в тебе не ошибся. Потому я не прогоню тебя. Ты волен решать столько, сколько тебе понадобится.
Гвиндор быстро ушел прочь и пропал во тьме. А Ристель еще долго слушал, как потрескивают в костре сухие ветки, обгладываемые пламенем.
4
Они шли сквозь лес, неизменно полный тумана и мха, дряхлых деревьев и беспокойных птичьих криков. Затем — через сосновый пролесок, отделяющий их от большого тракта. Здесь было намного теплее, чем в старом лесу, и солнечный свет легко падал на землю, не встречая препятствия в виде ветвистых крон.
Но Ристель все равно терял счет времени.
Они все шли и шли, и их пути все не было конца. Изо дня в день он уставал все сильнее и с тяжелым сердцем осознавал, что ему и правда не стать никогда подобным своим товарищам. Ристель явственно ощущал свою ненужность отряду, чувствовал, что он лишний, но, увы, не находил в себе сил как-то на это повлиять.
Он был одинок до мозга костей, одинок каждой частичкой своего существа. Его тяготили воспоминания об их диалоге с Гвиндором, мучила жажда еще одного, — хотя бы одного! — разговора с Сигель, изъедали мысли о правильности своего решения примкнуть к отряду, и он совершенно не знал, что ему со всем этим делать.
И страшнее всего ему было осознавать, что ничего может и не поменяться.
***
День был облачным и душным; небо вот-вот должно было разразиться грозой. Они шли вдоль почти что самого края пролеска, совсем близко к тракту, совершенно бесшумно. Ристель, как и обычно, плелся позади, самозабвенно слушая голоса разволновавшихся отчего-то птиц.
Краем глаза он вдруг увидел Сигель, бегущую впереди них, ловко проскальзывающую между древесных стволов, сливающуюся с ними тенью.
Лицо ее вновь закрывал красный платок.
И лишь взглянув на него, Ристель вдруг почувствовал, что что-то не так.
Он ощупал рукой пояс, нервно погладил рукоять отданного ему клинка. А потом вдруг едва не засмеялся, осознав, что меч ему не поможет.
Они шли дальше, казалось, в разы тише и аккуратнее, чем за минуту до этого. Ристель беспокойно оглядывался по сторонам, вслушивался в голоса птиц, всматривался в обвитые порослью стволы. А потом вдруг услышал вдали голоса со стороны тракта.
Он знал, что по дороге едут конники. Понимал, что это вооруженный до зубов княжеский отряд, направляющийся в Морборг.