— Я заменю ее. Я выгляжу гораздо лучше, когда не обливаюсь потом. Даже отсюда чувствуется, как я воняю.
Усмехнувшись, я засунула руки в карманы сарафана.
— Ему это понравится.
— Я знаю. Папа всегда…
Ее слова оборвались.
Я смотрела в окно на трио маленьких голубых соек, порхающих по ветвям, затем мое внимание вернулось к Таре и ее внезапному молчанию. Беззаботное и радостное выражение ее лица сменилось таким, что у меня внутри все перевернулось, а колени подкосились.
— В чем дело?
Она повернулась ко мне спиной и, наклонив голову, уставилась на что-то.
— Тара, что? — Мое сердце бешено заколотилось. Дыхание перехватило, легкое настроение сменилось мрачным напряжением. — Тара…
— Что это, черт возьми, такое?
Она обернулась, ее волосы разлетелись по плечам, а щеки покраснели.
Как в замедленной съемке я опустила глаза на ее протянутую руку.
И мой мир разбился вдребезги.
Пол под моими ногами превратился в зыбучий песок.
Я словно падала.
Мой глаза снова устремились вверх, и наши взгляды встретились.
Я не могла говорить, не могла думать, не могла дышать.
Потому что за фотографией Тары и Рида… была моя фотография.
Обнаженной. С раскрасневшимися щеками.
Запутавшейся в его простынях.
В постели ее отца.
— Я… — Все казалось нереальным. Я оказалась в каком-то искривленном времени, пойманная в ловушку моментом, когда все замерло и одновременно проносилось мимо меня со скоростью света. — Это было просто…
Тара снова посмотрела на фотографию, ее глаза стали круглыми, как блюдца. У нее вырвался вздох. Хрип. Ужасный звук, который я никогда не забуду, как будто все вокруг расплылось, и только фотография в ее дрожащей руке осталась четкой.
Правда обрела физическую форму и была совершенно неоспорима — у ее отца были сексуальные отношения с ее лучшей подругой.
— О Боже, — выдохнула она, потрясенная, ошеломленная, шокированная. — Ты… ты спишь с ним?
Мой желудок скрутило.
Тошнота подступила желчью к горлу.
Тихие, жалкие слова срывались с моих губ.
— Все… все не так. — Моя кожа покрылась холодным потом, руки дрожали. Я покачала головой туда-сюда, словно пытаясь вытряхнуть фотографию из ее головы. Попыталась дотянуться до нее, выхватить, но она отдернула руку. Слезы застилали мне глаза. — Тара…
— Это… это ты. — Она резко махнула фотографией в воздухе. — Это ты. В постели моего отца.
— Тара, — закричала я, задохнувшись ее именем. — Это не то, что ты думаешь, это не так, я… — Резко вдохнув, я прошептала: — Я люблю его.
Ее глаза расширились еще больше.
— Ты что?
Ей нужно было знать, что все по-настоящему. Это была не интрижка или развлечение.
Это была любовь.
С болью в сердце я провела рукой по щекам.
— Люблю. Я люблю его.
— Нет… — Она вытаращилась на меня, ее взгляд скользил по моему лицу, оценивая мои слова, осознавая последствия катаклизма и испытывая боль, как от картечи в ее коже.
Я шагнула к ней.
Она отступила.
Я протянул руку, прося понимания, безмолвно умоляя ее принять все как есть.
Но она продолжала пятиться, отступая назад.
С резким всхлипом Тара швырнула фоторамку на тумбочку и помчалась мимо меня к выходу из спальни, все еще сжимая в руках мою фотографию.
Она выбежала из квартиры.
Я стояла, как статуя, в центре комнаты, не в силах принять то, что только что произошло. Я взглянула на брошенную рамку, в которую все еще была вставлена другая фотография. Невинность, скрывающая смертельную тайну. Я не должна была давать ему свою фотографию, не должна была быть настолько глупой, чтобы думать, что доказательства наших грехов не будут обнаружены.
Вцепившись пальцами в волосы, я выскочила из квартиры и побежала за Тарой на стоянку, слезы заливали мои щеки и стекали по шее. Она уже сидела за рулем, вцепившись побелевшими руками в руль.
Я запрыгнула в машину и набросилась на нее с извинениями.
— Тара, пожалуйста. Мне так жаль. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Это просто случилось… это просто случилось, и я не смогла остановить это, и мы просто…
— Не надо.
Прижав руку к груди, я сжала ткань платья пальцами.
— Позволь мне объяснить.
Она сглотнула и завела двигатель.
— Тебе не нужно ничего объяснять.
Машина дернулась, и мы рванули вперед, выезжая с парковки на скорости, вдвое превышающей допустимую. Поездка прошла в тишине. Зудящей, липкой тишине. Каждый раз, когда оправдание или объяснение рвалось с языка, я проглатывал его, не в силах связать слова воедино.