- Лена, ты молодец. – Услышала она одобрительный голос учителя. И удивилась.
- Эммм, а Вы ничего не перепутали? Я же ни одного гола не забила, - пожала плечами Третьякова и встала в излюбленную позу, отставив ногу в сторону. Волосы растрепались, из хвоста выбились отдельные пряди и сейчас прилипали к чуть взмокшему лицу. Поправив их и снова завязав на затылке волосы, Третьякова снова сделала глоток воды, слушая, как тренерша продолжает свою речь:
- Ничего я не перепутала, Третьякова. Ты прекрасный защитник.
- Могли бы на слово поверить, - хмыкнула Лена, чувствуя себя победительницей. Не это ли она пыталась ей доказать сегодня в спортзале? Вот, то-то же.
- А я это и так знала. Я была на нескольких твоих играх. – С улыбкой отозвалась Алла Андреевна и продолжила: - я потому и поставила тебя на позицию центрального нападающего.
- Хм. Не поняла логики, - приподняв брови, удивилась Лена, поправляя резинку спортивных штанов.
- А логика здесь, Лена, такая: если бы я поставила тебя просто защитником – ты бы защищала, и даже не рвалась бы к атаке. А у форварда миссия одна – забить. Но я ведь прекрасно знаю, что такое инстинкт, особенно подкрепленный многократными тренировками. Ты просто не можешь не защищать. В качестве форварда твоя основная задача – атаковать, но и не защищать ты не можешь. Улавливаешь суть? – Наклонила чуть вбок голову седеющая учительница и направила сосредоточенный взгляд в лицо своей ученице.
- То есть Вы хотели, чтобы я выполняла две миссии одновременно? Одну – вынужденно, а другую – инстинктивно? – Догадалась Лена и усмехнулась, - а знаете такую поговорку: за двумя зайцами погонишься…
- Знаю, Третьякова, знаю. – Перебила её преподавательница. – А ещё я ТЕБЯ знаю. И знаю, что ты способна догнать и одного, и двоих, да хоть двадцать, зайцев. Не разочаровывай меня, Лена. Ты ведь можешь. Ты же могла когда-то! Так что изменилось?
После слов «когда-то» Ленин взгляд стал жестче, и, заметив это, тренерша поспешила откланяться, сказав только:
- Не мне докажи. Себе докажи.
Третьякова снова поднесла к губам бутылку – и только тут заметила, что сжала её до довольно жалкого состояния – пластик помялся, деформировался и восстановить прежнюю форму уже вряд ли бы смог.
Начался второй тайм.
И снова довольно вялая игра её команды, и чуть более динамичная игра соперника. Чуть подинамичнее, конечно, чем первый тайм, но атаки соперника всё-таки не дотягивали…
Третьякова знала, что её возможности ограничены. Нет, она была просто уверена, что не протянет ещё сорок пять минут, просто гоняясь по полю, тратя все свои силы и на то, чтобы защитить свои ворота, и на то, чтобы предпринимать жалкие попытки атаковать чужие.
Оглянувшись на трибуну, она увидела подбадривающий кивок Марата и чуть успокоилась – уж кто-кто, а он её в проигрыше винить не станет. Но стоило ей перевести взгляд чуть выше, и чувство беспокойства вернулось к ней почему-то с удвоенной силой: на протяжении довольно утомляющей игры она совершенно забыла, что за её передвижениями по полю сейчас следит ещё одна пара глаз. Быстро отведя взгляд, она направила его на ворота соперника – счёт ещё не был открыт, а её слабоватые атаки прошлого тайма всё ещё не давали ей покоя.
Да, она могла когда-то. Так что же изменилось? Да всё изменилось, всё! Она изменилась. И вряд ли когда-нибудь станет прежней. Вот пойдёт сегодня после жалкой игры и напьётся пива до состояния «нестояния». И придёт к Марату, чтобы не показываться на глаза брату. Потому что сейчас на душе было противно и гадко – от собственной беспомощности, от неоправданных надежд разочарованной Аллы Андреевны, от этого старого кретина, который сейчас пялится на неё своими синими глазищами с третьего ряда трибуны. До сих пор её воротило от его снисходительной улыбки и поучительного «Грубость не красит девушку, особенно такую, как ты». И сейчас, небось, сидит и думает, что она ни на что не способна, кроме как грубить и со всей дури хлопать дверьми дорогих автомобилей, особенно после её неудавшейся игры в первом тайме.