- О, Господи. Какой ещё кот? Какой противогаз? – приподнял брови Виталий с неподдельным удивлением.
- Да так. Неважно, - ухмыльнулась Третьякова, убирая локти со стола. – Итак, какие же выдающиеся факты из моей биографии он тебе выложил? – Поправила лезущую в глаза волнистую светлую с лёгкой рыжинкой чёлку и подтянула хвост на затылке.
- Ну, ты куришь. Ты… - словно оценивая, задержался взглядом на её лице мужчина, - ты выпить любишь. – Увидел, как она поспешно отводит в сторону недовольный взгляд. – Ты хулиганишь. Думаю, этого достаточно, чтобы сложить вполне чёткий портрет человека. – Закончил он, опуская кисти рук на стол и складывая их в замок.
- Ну-ну, продолжай. Давай, лекции мне читай… «Пьянству - бой», и всё в подобном роде. Спроси о приводах в детскую комнату милиции. – Она направила ему в лицо едкий взгляд, словно приглашая к чтению познавательной лекции «о вреде табакокурения».
- А зачем? Ничего я тебе читать не буду. – Простодушно ответил мужчина, убирая руки со стола и откидываясь на спинку стула, сталкиваясь с немного удивлённым серо-зелёным взглядом. – Ты сама себе хозяйка, почему я должен пытаться тебя перевоспитать? Тем более, что твой портрет, составленный мной, совершенно не совпадает с тем, как мне тебя описал твой «дядя Вася в противогазе».
Третьякова напряженно перевела взгляд с его лица на окно, а потом снова на его лицо:
- И чем же отличается портрет, составленный тобой, от портрета, написанного дядей Васей Пикассо?
- Абсолютно всем. – Усмехнулся Виталий, - только я не буду тебе его описывать, ладно? – Официантка поставила перед ними два кофе и заказанные десерты.
- Почему? – всё ещё настороженно-удивлённо продолжала наблюдать за его лицом Третьякова, на мгновение метнув взгляд на поставленные перед ними сладости.
- Потому что, если скажешь всё, что думаешь о человеке, то ему будет неинтересно с тобой общаться, так как он посчитает тебя слишком прямолинейным, в тебе не будет загадки, какой-то притягивающей таинственности. А людям нравится разгадывать загадки.
С этим Третьякова не согласиться не могла. Нет, могла, конечно, но только по привычке – она привыкла не соглашаться и противоречить. Натура, блин! Но сейчас противоречить почему-то не хотелось и, что ещё более странно, действительно не хотелось, чтобы он раскрывал все карты. Да, сегодня явно особенный день.
Всё-таки попробовав «Пражское пралине», Лена с удовольствием слопала весь десерт, так как просто не смогла остановиться. Виталий только пару раз улыбнулся, заметив, как она уминает воздушную вкуснятину.
Кофе действительно помог, и давление, судя по всему, пришло в норму. Лена чувствовала себя как нельзя лучше: в желудке был лёгкий, но такой незабываемый десерт, в голове – ощущение полной безмятежности, а в руках – приятное тепло, передавшееся ей от кружки горячего кофе.
Болтали о всякой ерунде: о прошедшей в позапрошлом году олимпиаде, о новинках кино, о дяде Васе и его удивительной способности припоминать мельчайшие детали своей бурной молодости, о рыжем котяре Баксе, который вечно шляется в школьном дворе, и на чью морду Третьякова с друзьями однажды надела противогаз, спионеренный из класса ОБЖ, и запустила поздно вечером в пустую школу, на вахте которой по-прежнему полусидел-полулежал в кресле дядя Вася, и о том, какими словами дядя Вася вспоминал «япону мать», когда, проснувшись от приглушённого мяуканья, увидел персонажа из своего, наверняка, самого страшного ночного кошмара. Наблюдая за тем, как искренне смеётся Виталий над тем, как она вслух вспоминает не совсем цензурные слова, выдаваемые дядей Васей, Лена удивлялась – как можно сидеть и разговаривать с человеком, который наверняка раза в два старше, и чувствовать себя с ним на равных. Однако же она чувствовала. И это, признаться, было для неё открытием – просто и по-дружески разговаривать со взрослым и довольно солидным мужчиной, который, судя по его поведению, абсолютно не планирует её домогаться.
Когда они вышли из кафе, было уже около четырёх часов. На дружелюбное предложение подвезти её до дома Лена, задумавшись на мгновение, ответила согласием и вполне непринужденно завалилась на уже практически родное пассажирское сидение.
Возле дома, уже собираясь открыть дверцу авто, чтобы покинуть салон, она услышала: