А за окном всё так же стонут провода,
И поезд мчит меня в сибирские морозы.
Вино допито, свет погас, но дом чужой.
Чужая жизнь, чужая женщина разбудит,
Но боль потери не расстанется со мной,
Пока истерзанное сердце биться будет.
Пускай тепло твоё останется с тобой,
А мне – мой лёд несбыточных желаний,
Я стал один из всех – сольюсь теперь с толпой
И поплыву в потоке разочарований…»
Лена слушала. Слушала и боялась шелохнуться – она вся, казалось, превратилась в слух. Как завороженная, она следила не за выражением его глаз, которые он, в отличие от неё, в процессе игры то и дело поднимал от грифа и устремлял взгляд на слушательницу, а за тем, как его пальцы перебегают с аккорда на аккорд, как расслабленно движется по струнам кисть правой руки, как мелодично отзывается гитара на эти расслабленные прикосновения, звеня тихо, слаженно, подстраиваясь под этот тоже негромкий, чистый голос, который она не ожидала услышать вот в таком вот исполнении. О самой песне она не задумывалась, но красивые сочетания слов сами прочно застревали в её голове, не давая пропустить смысл мимо ушей. Красиво и как-то странно. Третьякова, услышав, как отзвучал последний аккорд, сжала губы, слегка прижала влажноватую поверхность ладоней к водолазке, чтобы они снова стали сухими, и, пару раз ударив ладони друг о друга, вынесла вердикт, глядя в ожидающие этого самого «вердикта» глаза испонителя:
- Офигенно, а что это за песня? Чья она?
- Это Владимир Кузьмин. «Я не забуду тебя». Песня настроения, - непонятно улыбнулся мужчина, отложив гитару, добродушно хлопнув себя по коленям, поднялся с кровати.
- Чайник, наверное, вскипел. Руки вымой, - непонятно для самой себя почему смутившись, поспешила ретироваться из душной комнаты Лена, оставляя своего гостя наедине с самим собой.
***
Виталий уже пять минут пытался оттереть грязь со своей филейной части, прикрытой голубой тканью джинсов, но что-то всё никак не получалось – он только сильнее размазал её по ткани и, в конце концов, бросил это неблагодарное дело. Мало того, что джинсы остались грязными, так они ещё и стали мокрыми. Чертыхнувшись, он вымыл руки и вышел из ванной.
На столе в кухне его уже ждала чашка ароматного чая, заботливо приготовленного девочкой, стоявшей к нему спиной и нарезавшей колбасу для бутербродов.
Подошёл сзади, опёрся ладонями о столешницу, на которой Лена усердно резала большую палку копчёной колбасы, по обе стороны от девушки, как бы создавая крепость вокруг неё, и заглянул через её плечо на то, как делает своё дело остро заточенный нож:
- Ну, надо же, какая ты хозяйственная.
Видимо, недопоняв неловкость ситуации, мужчина удивился, когда нож перестал резать и просто глухо ударился о доску. Лена, не поворачивая головы, чтобы не сделать ситуацию ещё более неловкой, спокойно отозвалась:
- Я тебе чай налила уже, - голос был сухим и каким-то натянутым, будто она говорила через силу и без видимого желания. – Можешь приступать. Я сейчас бутерброды сделаю.
- Да я подожду. А то одному скучно - что я, как алкоголик, в самом деле, буду пить в одиночестве? – Она услышала в его голосе усмешку. Он всё так же стоял за её спиной, опираясь руками по бокам от неё о край столешницы.
- Значит просто пойди и сядь. И, сидя, подожди. – Она снова заработала ножом, напрягшись всем телом, и по-прежнему не удостоила его даже мимолётным взглядом вполоборота.
- Я что, тебе мешаю? – Она чувствовала, что его подбородок находится в паре сантиметров от её напряжённого плеча, так как голос его звучал слишком близко. Он что, правда не понимает или прикидывается? Во всяком случае, в голосе его звучало, вроде бы, искреннее удивление.
Третьякова выдохнула – чаша терпения дала трещину. Она «случайно» выронила нож из рук всего в паре сантиметров от его ладоней, которые находились совсем близко к ней.
Мужчина от пугающей неожиданности отдёрнул руки, выпрямился и отошёл от девушки на шаг – и только тут до него дошла причина, по которой Лена говорила с ним так сухо и надрывно - он, по всей видимости, своей невинной вольностью сумел смутить её, каким бы парадоксальным ему это ни казалось. Поняв причину и усмехнувшись тому, что до него не дошло это раньше, он отошёл к кухонному «уголку» и сел на диванчик. И, глядя в спину всё ещё колдующей над бутербродами девушке, он провёл пятернёй по волосам, подумав о том, насколько опасной эта девушка может быть, если её что-то не устраивает. Чего стоил только этот нож, намеренно «упущенный» вблизи от его ладони, помогающий ему понять, что он перешагивает невидимую, но такую значимую черту. Но ореол опасности, окружающий её персону, был чем-то по типу магнитного поля, так как от осознания того, что с этой девушкой всё, абсолютно всё происходит абсолютно по-другому, нежели с любой другой девушкой, где-то в груди зарождалось будоражащее и опьяняющее чувство оправданного риска.