Было ещё кое-что. Как будто назло, как будто в насмешку над его душевной слабостью ему снилась знакомая девчонка в порванных на коленях джинсах. Целых три раза за четыре недели. Самое удивительное, что он почти никогда не запоминает своих снов, а именно эти три он помнит, как будто это было наяву.
В первом сне она была с каким-то незнакомым парнем, курила с ним одну сигарету на двоих. Ему стало настолько противно от подобной антисанитарии и безумно захотелось подойти к ней, отнять сигарету и отшвырнуть подальше этого наглого парнишку в кожаной куртке. Но сколько бы он ни шёл, он ни на шаг не мог приблизиться к сидящей на лавке парочке, и от этого в его груди начинал просыпаться неконтролируемый вулкан. Чем закончился этот сон, Виталий не помнил, но осадок, который остался у него на душе в течение последующего дня, он чувствовал в полной мере.
Во втором сне он видел её совсем издалека – она играла в футбол. На незнакомом стадионе, совсем одна, она бегала с мячом, и делала вид, что обводит невидимых противников. Забивала в пустые ворота, целясь в самые недоступные несуществующему вратарю уголки ворот. И ей, кажется, нравилась эта беготня в одиночестве. Или она просто не знала, что играет сама с собой? Может быть, ей казалось, что на поле есть кто-то ещё? В-общем, после этого бредового сна он тоже ходил сам не свой. Мало того, вечером после съёмок он даже отправился на пробежку на стадион. Ну, не дурак ли?
Ну, а третий сон, который приснился ему сегодня, добил его окончательно.
Лена танцевала. Он ни разу не видел, как она танцует. А теперь вот увидел, во сне. Она танцевала так, будто никто не видит. Она танцевала под какую-то незнакомую ритмичную песню, двигаясь ничуть не грациозно, не плавно, а как-то порывисто, импульсивно. Вокруг было много людей, но их лиц он не разглядел - их образы были размытыми, чёткой была только она, но было почему-то понятно, что она не одна, что она на этих «танцульках» с кем-то. На ней была чёрная рубашка классического покроя с двумя небрежно расстёгнутыми вверху пуговицами, чуть приталенная, и чёрные брюки. Она танцевала, как почувствовавший вкус свободы подросток, её улыбающиеся губы двигались, бесшумно напевая играющую песню, и он готов был наблюдать за этим не час и не два, а до тех пор, пока его глаза способны вообще что-то видеть. Настолько реальным был этот сон, что, проснувшись рано утром от противного звонка будильника, он злостно ударил кулаком лежавшую по соседству гостиничную подушку, и, проведя ладонью по лицу, прогоняя сон, понял, что день снова обещает быть напряжённым.
***
Две с половиной недели рутины – у Лены создавалось ощущение, что она просто влачит существование в ожидании…чего? Выпускного? Поступления? Ха, поступления… Поступление – это вообще отдельная тема. Родители, конечно, озабочены её будущим и уже звонили в несколько университетов по поводу её поступления, но Лене вряд ли это было надо. Из огня да в полымя – только у неё снимается один хомут в виде школы с шеи, как на неё тут же стремятся повесить новый. Но, с другой стороны, Третьякова не знала, что ей делать после того, как она закончит школу – и эта неопределенность определённо пугала её. И не так важно, что оценки её в школе в последнее время немного улучшились – это просто сказалось её вынужденное безделье – с Андреем она больше не виделась, благодаря стараниям Марата, а мама, приходя по вечерам с работы, постоянно пыталась вывести её на откровенный разговор, чтобы узнать, куда вдруг подевались все Ленкины друзья, и чем вызвано такое её апатичное отношение к жизни. Ведь с тех пор, как они вернулись, она ни разу не увидела в глазах дочери живого интереса к жизни, ни одной искры. И для того, чтобы избегать подобных разговоров, Лене приходилось врать, что она делает уроки. Точнее, сначала приходилось врать. А потом она действительно начала брать в руки учебник и делать попытку подготовиться к завтрашнему уроку – расстраивать постоянно уставшую маму не хотелось, заметно было, что она вымотана, и ей новые расстройства от новых вызовов в школу ей были явно ни к чему А в перерывах между бесцельными прогулками с Маратом, ленивым деланием уроков и игрой на гитаре она курила. И не просто курила, а буквально питалась сигаретами. Они стали ей необходимы, как воздух. Мама, кажется, замечала, что от дочери пахнет сигаретным дымом, но ничего не говорила, радуясь, что дочь дома, в целости и сохранности, да ещё и уроки делать пытается. Ведь ещё каких-то три недели назад увидеть Ленку дома вечером, с четвёркой в дневнике и апатичным равнодушием и спокойствием в глазах и жестах, было для неё в диковинку.