Но, Аксинью радовало, что ни одна она терпит последствия первого укола. Многие так же страдали от судорог, раньше на уроках они сражались за грамотность и чистописание, а теперь приходилось со своими руками, чтобы чернильницы не опрокинулись на листы и учебники. Аксинья часто слало слышать то тут то там грустные вздохи и тихие вскрики курсисток не успевшие вовремя отвести перо от записей лекций. На пергаменте оставались некрасивые потеки, перья казались начинали жить своей жизнью и выводили доселе неведомые буквы.
Надя от судорог не страдала, но стала медлительной, сонной, пропускавшей мимо ушей все, что раньше бы непременно записала, а она записывала все. Ее рассеянность дошла до такого, что она перепутала свою кровать с кроватью Аксиньи и прежде, чем ей указали на ошибку, заснула там. Разбудить удалость только ледяной водой.
Снисходительность проявила только Елена Николаевна, учитель истории. Она специально замедлялась, подбадривала, а когда Аксинья, не сдержавшись вскрикнула схватившийся за руку, которая начала дергаться как рыба на берегу, даже сочувственно погладила ее по спине и ни кому не задала письменных заданий.
Все остальные скидку не давали, а на проявление слабости: жалобы, вскрики, слезы. Реагировали как на серьезный проступок вроде невыполнения домашнего задания. Наказания следовали незамедлительно: стул позора, публичный выговор, дополнительное задание, обязательно что ни будь выучить наизусть и продекламировать перед всей группой или самое болезненное, удары линейкой по рукам. Долг, запрещал учителям бить девушек, но небольшие «шлепки» по рукам единодушно считали допустимой мерой воспитания сдержанности и покорности. А сестра Варвара, хоть и не наказывала их за слабость, но говорила, не обращаясь ни к кому конкретному, но так, чтобы слышали все: «Белая Сестра не может ценить свою боль, больше боли пациента. Она не может показывать свою боль и страдания.»
Больше всех казалась измывалась Марья Карловна, наказывая их за любой звук не по уставу, а значит даже за излишне шумное дыхание.
Первой не выдержала Мезенцева. К ней Марья Карловна испытывала самую настоящую неприязнь, постоянно критикуя ее за излишней уход за собой. Девушка вставала раньше всех, чтобы причесать волосы ровно 100 раз, первой умыться студеной водой и намазать чем-то приятно пахнущим лицо. Косметика не была запрещена на прямую, но не поощрялась, Белой сестре надлежало быть доброй, кроткой, старательной и самое главное, скромной. И каждый раз, когда ей об этом напоминали, она приподнимала одну бровь, как бы говоря: «Попробуй меня заставит», а потом делала такое убедительное лицо раскаявшейся грешницы, что даже профессиональная актриса оценила мастерство. Ей как-то удавалось прятать средства вне чемодана, вовремя их доставать и так же прятать. Но Аксинья была уверенна, даже если бы кто, то и знал, где она держит флакончик с кремом, то все равно бы не рассказал классной даме, уж слишком всем нравилось смотреть как Марья Карловна, все красная от гнева, пытается отыскать тайник, а Мезенцева на все расспросы молчала как рыба. Даже когда Марья Карловна прибегла к физическому наказанию, она не выдала секрет. Пока не трогали ее лицо, Виктория была готова терпеть любые испытания.
Но во вторник, после ужина как всегда голодные и страдающие от побочных эффектов, они-то и дела выбивались из строя, шумно шаркали не смотря на большое желание не издавать ни звука, а когда стараешься чего-то избежать, именно это ты получаешь в избытке. Хоть и это было не громче возни печной мыши, Марья Карловна несколько раз их возвращала к трапезной, строила сызнова и постоянно шикала, упрекая в несдержанности. «Плохо, барышни, плохо, вашим матерям должно быть стыдно за таких несдержанных дочерей». В третий раз она их заставила вернуться из-за того, что на лице Валечки Трофимовой, она увидела гримасу боли и как так схватилась рукой за голову, хоть и сразу одернула обратно. «Плохо, барышня Трофимова, просто отвратительно. Ваша матушка явно не отнеслась к вашему воспитанию с должным рвением». Пока они возвращались обратно к трапезной и строились, потихоньку закипал гнев. Все знали, что матушка Валечки умерла при родах незадолго до ее приезда сюда. Она этим поделилась с некоторыми сокурсницами и как водится об это через пару дней знали все. Все с сочувствием поглядывали на Валечку, вот-вот готовую разразится слезами, совершенно не замечая, как краснеет от злости Мезенцева. Через 10 шагов Валя не сдержалась и всхлипнула, Марья Карловна гневно шикнула на нее. Для Виктори это стало спусковым крючком, она шла слева от Аксиньи поэтому та заметила ее поднятую ногу, согнутую в колене и как она что есть силы опустила ее на мраморный пол. Звук получился отличный, эхом отразившийся от стен просторного коридора и улетел куда-то вниз, в холл. Марья Карловна была настолько возмущена что, превышая свой собственный регистр звука злобно выкрикнула: «Кто это сделал, кто!?» Все естественно молчали, даже если кто-то и заметили виновницу, никто бы не признался даже под страхом смерти. В этот момент Аксинья впервые испытала полное понимание слова «Сестринство», а молчаливо бунтовать вместе против Марьи Карловны, на тот момент самого грозного врага казалось самым мужественным поступком. Классная дама прошла мимо всех них, заглядывая в глаза и выпытывая, «Ты, это сделала». Они бы так и стояли в коридоре до утра, но их внезапно спасли Анечка и Глашечка, они шли в спальню, что бы справится о состоянии подопечных. После ночи первого укола они это делали каждый вечер. Что бы не скомпрометировать себя в глазах Сестер, Марья Карловна их быстро провела в спальню. Но, как только они ушли, классная дама всех поставила на колени до тех пор, пока ей не выдадут виновного или она сама не покается. Простояли они так без малого минут 30, но не смотря на боль в коленях и сильнейшее желание спать Аксинье казалось, что сегодня она может не спать хоть всю ночь. Марья Ивановна похоже поняла, что не добьётся желаемого, да и ей как-то тогда придётся объяснятся перед учителями почему все 30 первокурсниц придёт на занятия невыспавшимися. Она махнула на них рукой и отправила по кроватям.