Учителя нарочно старались завалить их домашними заданиями, что бы не было сил на глупости. Учеба, молитва, тренировка, еда, сон. Правда одна тема взбудоражила всех первокурсниц.
Тайну деторождения от благородных барышень держали в секрете, и даже девушки, выросшие не с таких богатых и домах имели слабое представления откуда и как появляются дети. Познания Аксиньи заканчивались на том, что у беременной женщины большой живот и там ребенок, а то, как он туда попадает стало открытием не только для неё. На первом занятии акушерства, когда им все подробно рассказала учительница с абсолютно невозмутимым видом, раскрасневшаяся Аксинья непроизвольно вспомнила склеившихся собак на псарне «Так вот, что это было». Еще сутки все ходили порозовевшие и немногословные. Не задело всеобщее открытие, казалось, только Валечку и Екатерину, первая всю жизнь провела в деревне, в небольшом поместье среди крестьян, не стеснявшихся обсуждать всякое, а маленькая еще тогда Валечка с удовольствием подслушивала. Да и видела она как рожают коровы, сама просилась посмотреть и слуги не смогли отговорить любопытную девчонку. И если Валечка смотрела на всех с легки, но добрым превосходством и шёпотом в библиотеке докладывала о некоторых подробностях, которые они еще не проходили. То Сорокина смотрела на всех как на маленьких несмышленых детей всем своим видом показывая, что такая ерунда не стоит внимания. Когда Аксинья попыталась и с ней обсудить эту тему, то она только отмахнулась: «Всегда женщины рожали и будут рожать детей, чего удивляться?» Аксинья обиделась такой холодности, но продолжать разговор не стала. После разговора в саду её отношения из недоброжелательных переросли в разряд холодных. Екатерина могла и с заданием помочь и в пару встать на физической подготовке не закатывая глаз, но только стоило спросить, что ни будь, она закрывалась как улитка в раковине и только неодобрительно посматривала.
Аксинья надеялась, что такая ставшей понятной жизнь продлится все 3 года, но ее книга жизни явна была написана автором, не любящим спокойствие и размеренное повествование.
На утро после очередного воскресного укола она впервые не ощутила абсолютно никакого дискомфорта. После того как их подняли в 5 часов и бегло осмотрели медсестры, вместо церкви они помолились, не отходя от кроватей и отправились в закроечную. Там всем выдали коричневые простые, грубые платья из плотной ткани, былые фартуки и косынки. Аксинья подозревала для чего это, но старалась отрицать неизбежно надвигающуюся судьбу, но Надя не дала ей заниматься этим слишком долго.
-— Это значит, что...
— Нет. — тихо, почти неразжимная губ сказала Аксинья.
— Сегодня мы пойдем в Больницу. Уже начнем…
— Нет— произнесла она одними губами.
Она думала, что практика а больнице где-то далеко в будущем и что так скоро, уже сегодня, ей предстоит туда попасть в качестве сестры милосердия, наводило на нее ужас. Спина вспотела так, что мерзкое коричневое платье скукоживалось на талии. Оно, как живое сопротивлялось, не давая Аксинье его нормально натянуть. Даже запах у платья был неприятный, болезненный несмотря на то, что сшили его недавно и никто до нее его не носил. Завязки фартука не слушались, простой узел казался невыполнимой задачей. Видя ее страдания, Надя решительно перехватила их и завязала прочный бант, затянув не хуже корсета. С косынкой она кое как справилась сама, пряча каждую прядку под платок. Закончив, она окинула взглядом всех девушек, построившихся у стен, и ужаснулась. Она не узнала никого, полумрак закроечной и одинаковая одежда сделала их абсолютно одинаковыми, мрачными, потертыми как будто кто-то попытался нарисовать акварелью людей, но на пол пути разозлился и мокрой кисточкой размазал только-только начатые силуэты. Из мрачных мыслей ее вывела Надя, встав рядом она положила ей руку на плече, и Аксинья посмотрела на подругу. Она светилась от предвкушения, что не вписывалось в нарисованную мрачную картину и немного раздражало.