В начале Аксинья решила, что ей показалось, но присмотревшись поняла, что глаза не обманывают. В перед появилась тоненькая полоска света. Приободрившись, она зашагала чуть быстрее. В конце тоннеля оказалась точно такая же дверь, из-под которой бил яркий свет. Остановившись, Марья Карловна несколько раз постучала, с обратной стороны ей ответили лязгом отодвигаемого засова. Свет как плеть ударил по глазам и временно ослепил. Она на ощупь, постоянно на кого-то натыкаясь вылезла наружу. Более-менее привыкнув к свету, она еще раз протерла глаза и осмотрелась. Она никогда не была в анатомическом театре, но сразу поняла, что попала именно сюда. Про театры, где препарируют трупы она много раз слышала и даже один раз видела на иллюстрации в учебнике. Они казались девушке мрачными, маленькими с флером полной безнадежности. Небольшое помещение, круглое, стены облицованы деревом, то здесь то там были развешены плакаты с прекрасными точными зарисовками частей тел в разрезе. Скамейки были как в амфитеатре, пять ярусов, каждый выше предыдущего.
«Здесь должно быть может поместится одновременно человек 100», подумала Аксинья, разглядывая жесткие скамейки. Света было много, масляные лампы коптили во всю. Воздух был прохладный из-за открытых окон под потолком, но что за духота стоит здесь, когда комната заполняется врачами жаждущих зрелища, страшно представить. В центре амфитеатра стояла кафедра с разложенными перед ним книгами Судьба, Долг и Тень. Обычно их располагали в центре домашней библиотеки-сердца дома, но в рабочих и казенных заведениях их располагали где прийдется.
Внезапно, чей-то голос отвлек ее от созерцания театра.
«Здравствуйте, Юные Сестры, проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, кхе, кхе. Марья Карловна, можете быть свободны, дальше мы сами». За спиной раздался лязг, закрывающийся двери, но Аксинья почти не заметила этого. С противоположной стороны, где находилась обычная деревянная дверь неслышно вошел и наблюдал за взволнованными курсистками человек. Аксинья всего 3 месяца не видала мужчин, но почему-то благообразный крепкий старичок с мягкой на вид, короткой, ухоженной бородой произвел на эффект чего-то неправильного. Пока все рассаживались, она смогла рассмотреть со своего 2 ряда старичка по подробнее и решила, что в старички записала его рано. Это скорее был крепкий мужчина в летах, совсем не старик. Аксинья даже непроизвольно приосанилась, заученным жестом попыталась поправить прядь волос, но нащупала только платок. Она даже попыталась рассмотреть кольцо на безымянном пальце, это первое, что должна была замечать девушка после дебюта в свецком обществе, но тут же одернула себя: «Да ему наверное лет 60! Да и я уже, не леди, а будущая Белая сестра». Она постаралась принять гордый независимый вид, но золотое колечко на безыменном пальце все-таки рассмотрела.
Когда все расселись в комнату вошли еще трое. Две женщины, одна высокая и тонкая, с горделивым заостренным лицом, а вторая коренастая и фигуристая, она старалась выгладить серьезной, но по морщинкам в уголках глаз можно было сделать предположение, что она часто смеется, а у высокой женщины морщинка залегла между бровями, часто злится. Обе в форме Белых сестер. Собственно, эта форма, от формы простых сестер милосердия отличалась только цветом платье, они были светло-светло голубые против темно-коричневых прочих медичек. А третей был молодой, русоволосый мужчина, не старше 25 лет. Но как только он вместе со всеми подошел к кафедре, у Аксиньи по спине пробежали мурашки. Левая сторона лица парня была вполне нормальная, но правая…Правая щека выглядела так как будто ее порвали на несколько лоскутков, а потом их сшила не очень умелая, но старательная портниха, швы были очень заметны. Мужчина улыбнулся и обвел глазами аудиторию, из-за порванной щеки улыбка выглядела пугающе.
Благообразный старичок начал громко декламировать, Аксинья даже успела позабыть о его существовании, настолько ее впечатлил внешний вид молодого врача.
Старичок оказался директором, Николаем Ивановичем Пироговым. Как только он произнес свое имя все начали переглядываться. Еще бы, он был почти легендой, примером восхищения для многих и ненависти для некоторых. Он был первым кто стал применять гипс вместо малоэффективной накрахмаленной повязки. Он был первым кто использовал наркоз, да не абы, где, а на поле боя. После чего эфирный наркоз стали использовать повсеместно. За это новшество его невзлюбила церковь. По мнению священников только люди наделенные Молитвами имеют право усмирять боль, о чем один из не очень умных священно служителей заявил прям перед толпой солдат стоявших в очередь к Пирогову. Те ему в тот же момент объяснили куда он может записать свое мнение. Об этом случае писали в газетах, и Аксинья помнила, как отец заливался смехом читая статью об этом. По слухам, после взбучки от солдат тот неудачливый священник умолял дать ему наркоз, что бы сломанная рука не так болела.