Первое, что она сделала в качестве Сестры милосердия – это убрать окровавленную койку после родов. Требовалось просто убрать их в мешок и выкинуть, но она не могла очень долго подступиться, тошнота подкатывала к горлу, ей постоянно приходилось прикрываться косынкой. Аксинья старалась расфокусировать взгляд, что бы кровавое пятно стало не таким отчетливым. Со стороны она выглядела так как будто пытается дотронутся до хищного зверя, но, в последней момент отдергивала руку. Ускорится пришлось, когда в палату зашла Василиса Васильевна и возмущённым покашливанием вынудила девушку поторопиться. Как только новые, чистые простыни были постелены, а грязные выкинуты, ее отправилась в хирургическое. В одну из палат в которой могло поместиться человек 10 привезли человека после драки. Аксинье вручили большие ножницы и велели срезать и так подранную в клочья одежду. К запаху крови она немного притерпелась, но пары алкоголя, исходившие от побитого, заставляли глаза слезится. Он еще и возмущался, что отличную рубаху она испортила, что заставит возместить ущерб.
Врач, суровый бородатый мужчина, с таким телосложением, что вполне мог по вечерам боксировать в клубе, одним движением бровей заставил побитого замолчать и осмотрел его.
«А ну тихо, не борогозь! Ничего страшного, крови много, но важного ничего не задето. У таких пропойных как вы, ничего не берет. Какт ты мне надоел, в следующий раз прыгай сам на нож, что бы латать не пришлось. Какой раз ты у меня, 10? Сестра, обработайте раны и зашейте особо глубокие. И анестезию на него не трать. Настолько проспиртован, что не заметит». Бросил он ей через плечо и ушёл к следующему пациенту.
Слава Писанию, Аксиньи не пришлось самостоятельно все выполнять. Раны она кое как обработала, но, когда дошло дело до иголки с ниткой, руки начали дрожать как в лихорадке. Юная Сестра боялась даже прикоснуться иголкой к коже не то, что зашивать, тем более на живую. Аксинья почти расплакалась как на ее руку легла теплая, широкая ладонь. Василиса Васильевна забрала у нее иголку и ловко принялась за работу приговаривая «Великан, наш заведующий отделения, суровый, не видит разницы между новенькими и опытными Сестрами. Ты, хватит плакать, а лучше смотри и учись. А ну как подсядь ко мне, попробуй сделать стяжек. Да не бойся, запойные почти ничего не чувствуют, водка народный анестетик, ну давай, давай милая. А если он будет сквернословить, я его отхожу тряпкой.» Подбадриваниями и уговорами Аксинья смогла сделать один стяжек, после чего ее чуть не вывернуло. В институте она не один раз тренировалась зашивать раны на фантомных конечностях, но теплая, живая плоть ощущалась под иглой совсем по-другому. Не смотря на подбадривания Старшей Сестры, ощущение, что она вот-вот ошибётся и сделает больно, такому неприятному, но все-таки человеку, заставляло все тело дрожать.
Присмиревший после Великана пациент опасливо поглядывал на женщин, но решил, что лучше помолчать, огромный глав врач все еще был по близости.
Когда с шитьем было покончена, перевязка далась ей намного легче, Аксинья даже испытала небольшое воодушевление. Но Василиса Васильевна решила, что ей надо немного перевести дух и отправила мыть и стерилизовать инструменты. Из плюсов, она оказалась в небольшой комнатке, где было относительно тихо, из минусов, вероятность заразится чем не будь, порезавшись об инструмент. Очередной раз обжёгшись об вытаскиваемые инструменты из крутого кипятка, Аксинья начала заниматься любимым делом, которым она занималась, когда ей было плохо, костерить мысленно мать. «Ват так матушка, об этой участи для своей дочери ты мечтала, чтобы я умерла от тысячи мелких ожогов?! Вот я, графиня Крылова, одна из самых завидных невест вытираю кровь со скальпеля, а меньше часа назад меня обругал какой-то забулдыга.» Она настолько увлеклась мыслями, что не заметила, как начало думать в слух, а перед глазами то и дело всплывала зашитая рана. К глазам уже который раз начали подступать слезы «Как я скучаю по безделию. Такая жизнь не для меня, не для меня.»
— Что не для тебя?