Осознание того, что по институту бродит не загубленная душа, а просто наплевавшая на отбой сестра, даровало ей крепкий сон на долгое время, жаль, что не навсегда.
Когда за окнами начало стремительно темнеть им велели раздавать лекарства и еду. Некоторых пришлось кормить с ложки. У Аксиньи были очень странные ощущения, смесь жалости, неловкости и любопытства, когда пришлось с ложечки, как маленького ребенка, кормить женщину, лет пятидесяти. Она была в чопорном черном платье гувернантки, которое наотрез отказалась снимать не смотря на пятна крови, позволив только закатать рукава. Гувернантка упала с лестницы, сломав несколько пальцев на руках и получила пару серьезных ушибов. То, как она ругалась и костерила своего ученика, у Аксинье закралось подозрение, что мальчуган как-то замешан в падении с лестницы. Женщина старалась держаться строго и уверенно, но судя по порозовевшим щекам, тоже испытывала неловкость.
Лекарства разносить было труднее. Приходилось выкрикивать имена больных на всю палату и не находив нужного идти дальше. Кто-то отказывался их принимать, но благо уговаривать никого Аксиньи сегодня не пришлось. После того как испуганная молодая женщина, приведшая в больницу сына лет 12 сказала, что таблетки пить не будет, там отрава, пусть лечат мальчика как ни будь по-другому, рядом очень удачно проходила Василиса Васильевна. Она зычным голосов генерала армии сказала молодой матери, но услышали ее еще и все 20 человек находящихся в палате: «Делайте как хотите душенька. Таблетки дают обычно не всем детям, а только тем, кого любят и не хотят хоронить в скором времени. Выбор за вами!» Подействовало. Никто больше и слово не посмел сказать, а только покорно принимали свои таблетки.
Аксинья заметила Сестер Тени, под вечер они вышли из «царства мертвых», так здесь называли морг и писали некрологи находящихся присмерти, читали писание, а в медицинские книги, прикреплённые к стенам, вычеркивали тех у кого закрылась книга жизни. Вначале она вздрагивала при виде очередной фигуры полностью облаченной в белое с черным фартуком и черным лицом, но скоро они стали такой же неотъемлемой деталью больницы, как и все остальные. Несколько раз чинно проходили священники в рясах и с книгами на перевес и даже полицейские в темно-зеленых мундирах о чем-то расспрашивающие сестер и врачей. Все смешалось и Аксиньи стало тяжело различить в этой постоянно двигающейся толпе даже лица подруг. Но, самое тяжелое, стирка бинтов осталась напоследок. Поначалу она радовалось, что ее не отправили мыть полы, но когда в очередной раз Аксинья задохнулась от запаха крови и пота, от принесенной новой кучи бурых бинтов, она твердо решила, что если в следующий раз если ей дадут выбор, она выберет пойти в морг и уснуть вечным сном.
Сейчас, когда она стояла на одном месте и терла бинты вонючим, едким мылом над тазом горячей воды, она почувствовала, насколько у нее болят ноги, как будто она целый день ходила босиком по мелким, острым камням. Если бы не физическая подготовка, то она, наверное, совсем бы валилась с ног. За весь день ей довелось присесть всего пару раз. В небольшую комнату набилось около 10 сестер, от горячей воды и духоты парило почти как в бане, у всех лица были мокрые, капли пота звонко разбивались об окровавленную, розоватую воду. От усталости все клевали носом, на разговоры сил не осталось даже у самых стойких. Аксиньи очень хотелось присесть хотя бы на пол, но если бы она это сделала, то уснула бы в мгновение ока. Вначале она пыталась считать, но перестала, когда количество отстиранных, продезинфицированных и отправленных на сушку бинтов перевалило за 20 штук. Просто повыше засучив рукава продолжала нехитрую работу. Даже запах крови перестала ощущать и мысли полностью исчезли, сил не осталось даже на них. Поэтому, когда Василиса Васильевна сказала ей передавать смену ночным и строится к выходу, она даже не сразу поняла, что та имеет ввиду.