Но Аксиньи, выпуск и распределение казались такими далекими, а Молитвы со способностями такими недостижимыми, что когда на очередном, уже привычном осмотре в воскресенье случилось непредвиденное.
— Что, простите? — в этот момент Сестра осматривала плечо девушки.
— Я говорю, что у вас начинаю прорисовываться буквы. Это хороший знак того, что есть задел хотя бы на одну Молитву точно.
— И на какую же? — Ее голос задрожал. Она и представить не могла, что это произойдет настолько быстро
— Я не знаю, птичка моя. Вы только приступили к работе, чем дольше вы будете работать и познавать свою судьбу и предназначение, тем четче будет прописана ваша Молитва. Чем четче, тем сильнее.
— И сколько на это времени уходит?
— Как у всех, примерно года два. Начинайте отслеживать свои ощущение, к чему вас тянет, какое дело привлекает больше всего. Как только поймете, процесс пойдет быстрее.
— Значит, больше уколов не будет? — Спросила она с надеждой. Сестра добродушно, негромко рассмеялась
— Что вы, моя птичка, я должна теперь увеличить дозу. У вас хорошая переносимость, от побочных эффектов вы достаточно быстро отошли. А это хороший знак. — Аксинья почувствовала уже привычное жжение в плече— Возможно завтра вы почувствуете легкое недомогание.
Потирая руку, Аксинья скептически посмотрела на улыбающееся Сестру. В ее взгляде сквозило странное предвкушение.
Вернувшись в комнату все начали просить посмотреть руки друг друга, в надежде увидеть хоть, что-то из того, о чем говорили сестры. Но никто ничего не заметил, просто след от инъекции.
Воскресную службу решили приурочить к первому рабочему дню. Их ладони оросили красными чернилами и еще раз напомнили про их судьбу. Уже набившие оскомину фразы про то, что «Старшая дочь солдата, должна пойти спасать жизни, что бы спасти души родителей ибо если она воспротивится судьбе, пустота белого листа накроет всю семьи и их книга жизни не будет прочитана до конца» и дальше, что то про вечную пустоту и не возможность написать книгу жизни заново. У Аксиньи стали закрадываться крамольные мысли, что судьба, на самом деле не такая уж неотвратимая. Дается же выбор девушке из семьи солдата до 18 лет выйти замуж и избежать белого платка с белыми казармами. Значит и на середине пути, можно что-то сделать и выбрать более приятную судьбу. Она еще не понимала как, но мысли все больше и больше погружались в идею о том, что судьбу можно изменить.
«И после выпуска нам выбор дается. И дается выбор врачам, лечить кого то или нет. И люди, казалось бы, должны умереть, но нет, вытаскивают их с оборота. А что, если и я смогу себя вытащить из этого вонючего места?»
Слушая краем уха проповедь и повторяя движения за сестрами, скользя взглядом по стенам сделанных целиком из книжных полок, где каждая книга была привязана к друг другу бесконечно длинными, тонкими серебряными цепочками по которым бил священник после завершения прочтения одной из частей писания. Книги в стенах были семейными и личными. Сотни или даже тысячи описаний жизней окружали юных Сестер. Стоящие в самом низу выглядели как толстенные, старые фолианты с затертыми обложками неопределённого цвета, а чем выше поднимался взгляд, тем ярче и новее они становились. На самых верхних, можно было даже отчетливо прочитать фамилии и имена. «Неужели каждый человек, чья жизни здесь записана, верно и преданно следовал предначертанной судьбе?» Она четко понимала, свои перспективы и таланты, обречена на будущую жизнь состоящую только из работы в больнице. Мать ей выбрать мужа не позволит. И даже если случится чудо и ее отберут для службы во дворце, она все равно не получит того спокойствия к которому всегда стремилась. И если она хочет добиться своего, надо что то делать, а то застрянет с окровавленными бинтами на всю жизнь.