— Замолчь, скотина!
Даниил, верно, не услыхал.
Царь кивнул катам:
— Еще десять.
Каты исполнили приказ, Даниил обвис на веревках. Мо круша взял кожаную бадейку с приготовленной водой, окатил боярича. Даниил, застонав, открыл глаза. Иван резко выговорил:
— За вранье будешь еще бит, Данилка. Понял?
— Понял, государь. О, Господи! — Голос Даниила изменился, стал хриплым и глухим. — Зачем так больно, государь?
— Станешь врать, еще больнее будет. Теперь отвечай: прочел грамоту?
— Прочел половину... Спирька вырвал. Как перед Богом!
— Обрадовался, что узнал?
— Чему радоваться, государь? Ведь крымцы идут.
— А про Мишку-князя молчишь? Язык прикусил. Теперь главное. Кто тебе сказал, что жив сын великой княгини Соломонии? Слышь? Говори. — Даниил громко застонал. — Молчишь? Огня!
Мокруша надел рукавицы, выбрал из костра большой горящий сук, поднес к его ногам. Даниил задергался, заревел, завизжал. Иван кивнул другому кату, и еще одна головня коснулась ног Даниила. Запахло горелым мясом. Даниил кричал все слабее и слабее, потом сильно дернулся последний раз и, захрипев, обвис на веревках. Палачи отбросили горящие суки, выгребли из-под ног уголья, Мокруша вылил воду на Даниила и сказал:
— Хлипкий мужик, долго не выдюжит. Отдохнуть ему надо, государь.
— Времени нет. Давай еще воды.
Медленно приходил в себя Даниил. Поднял голову, странным, безумным взглядом окинул поляну и остановился на Иване. Вдруг задергался и дико захохотал, сквозь смех выкрикивая:
— Струсил!.. Ивашка струсил! Идет, идет сын Соломонии! Законный государь! А тебя, выблядка, вон! Вот так же повесят, как меня.
Теперь и Иван заорал по-безумному:
— Язык! Язык! Вырвать язык ему, сволочи!
Каты заторопились. Опустили Даниила па землю. Тот отбивался и поносил царя. Наконец каты одолели его. Металлическим клином, ломая зубы, разжали челюсти. Мокруша пальцами вытянул язык и резанул ножом. Каты отскочили в разные стороны. Даниил, захлебываясь кровью, катался по примятой траве. Иван, перевесившись так, что чуть не свалился с седла, следил за происходящим, что-то кричал. Потом спохватился:
— Ах, вашу!.. Ведь он не сказал ничего! Ах, гады ползучие! Поспешили, когда не надо! Вот вам! Вот вам! Иван наезжал конем па катов и бил их плетью. Они не загораживались, согнувшись под ударами, поспешно складывали в корзины свое хозяйство. Больше всего плетей досталось Мокруше, который медленнее других забирался в седло. Теперь Иван гонялся за конными катами и, задыхаясь, кричал:
— Пошли, пошли отсель! Скорей! Скорей! — И сам пришпорил коня.
Спиридон следил за Иваном, стараясь не оказаться перед ним и не получить плетей. Он не впервые присутствовал на пытках, научился не рассуждать — раз государь казнит, значит, так надо. И тем не менее сегодня появилось сомнение: то ли содеяно? Почему оставил боярича на верную, мучительную смерть? Куда и почему заспешил государь? Но быстро отогнал от себя эти крамольные мысли — не его ума дело.
Оказавшись в лесу, Иван заметно успокоился. Впереди его ехали каты, позади — Спиридон. Он кликнул Мокрушу, тот придержал коня, сжавшись, ждал плетей. Однако Иван сказал только:
— Пошли кого из своих к Прокофию, пусть заберет.
— Может, вернуться, полечить? — осмелился предложить Мокруша. — Помрет, чего доброго.
— Околеет, туда и дорога.
Больше Иван ни с кем не разговаривал, в селе Алексеевском перегнал поезд и до Кремля скакал не останавливаясь, безжалостно нахлестывая коня.
Прислушиваясь к затихающему топоту отъехавших коней, на поляну вышли три мужика, оборванные, заросшие, прокопченные дымом у костров. Воровато направились к сосне, увидали одежду Даниила, перетряхнули ее, обшарили. Маленький высказал сожаление:
— Эх-ма, обобрали! А видать, этот из боляр был.
Седой мужик, может, предводитель, распорядился:
— Свяжи и неси, там разберемся. — Подошел к Даниилу, который, скорчившись, лежал на боку. Его лицо и трава вокруг были в крови. Он не стонал, не шевелился, только с каждым вздохом изо рта пузырилась кровь. К исполосованной, почерневшей спине прилипли листы, травинки и комочки земли. Ноги его оставались привязанными к бревну, па руках висели куски веревок. — Никак жив еще?
Тщедушный мужик предложил:
— Может, отнесем на пасеку? Тут недалече. Так сгинет, а Сургун выходит. Выкуп возьмем.
Седой усомнился:
— Петлю возьмешь. Искать начнут.
— Не, Сургун глаза отведет. У него не найдут.
— Кладите ко мне на хребет, отнесу, — сказал третий мужик.