— Отцы духовные! Воеводы славные, большие и малые! Бояре! Люди служилые! Слуги мои верные! Много терпели мы обид, разорения и предательства от царя казанского, от татар неверных. Море слез выплакали наши русские матери и жены. Тысячи тысяч люда русского, братьев наших погибли от мечей татарских, захвачены в полон и проданы в рабство на веки вечные. Переполнилась чаша терпения нашего! Русский народ встал на борьбу с царем казанским. Господь Бог наш благословил нас на защиту православия. И вот теперь объединяются силы черные. В помощь Казани идут орды ногайские, на стольный град наш Москву идут орды крымские. Но не допустил Господь торжества силы адовой, помог нам отгадать замыслы коварные. Сей день стало нам доподлинно известно: крымский хан Девлет-Гирей с царевичем Магмет-Гиреем и янычарами турецкими ведут свои войска на Тулу-град. Преградить путь им послали мы воевод наших князей Щенятева да Пронского. А из-под Каширы ведут свои рати князья Курбский, Хилков и Воротынский. Сами мы, если понуждится, с царским полком станем под Переяславлем Рязанским. Все мы как один выйдем навстречу орде неверной!.. Это наше слово о ратном становлении. А упредить врага мы можем потому, что слуги наши верные, не жалея живота своего, принесли нам вести точные, нужные, государству полезные. Сказано: всякое деяние да воздастся. Отблагодарим мы слугу нашего. Сотник Монастырский, подь сюда. Дьяк, чти.
Юрша подошел к столу и поклонился Ивану большим обычным — до полу. Лысый дьяк подался вперед и начал читать нараспев. Юрша слушал, и удивлению его не было предела. Государь назначал его сотником своего охранного полка, жаловал ему деревеньку Хлыново под Броничами и дворянское звание. Дьяк подошел, подал дарственные грамоты и шепнул:
— На колени, благодари.
Юрша опустился на пол, чтобы справиться с волнением, повременил и хрипло сказал:
— Государь, выше всяких мер оценил ты мои заслуги. Клянусь перед Богом: всю мою жизнь буду верным твоим рабом и готов положить за тебя живот мой!
Ивану понравились слова Юрши, он милостиво улыбнулся и вымолвил:
— Встань, Юрий сын Василия. После трапезы нашей можешь отбыть в деревеньку свою на седмицу. Потом нагонишь нас. Дьяк, посади сотника.
Юрша задержался и вновь поклонился царю:
— Государь, дозволь молвить.
— Говори.
— Государь! Кругом враги, сам ты сказал. Не такое теперь время, чтобы прохлаждаться. Позволь мне остаться в войске твоем.
Иван воскликнул:
— Вот слово преданного слуги! Исполать тебе, Юрий свет Васильевич! Будь по-твоему. Отныне ты будешь находиться при нашей особе. — Гул недовольства прошел по трапезной. Иван окинул всех взглядом прищуренных глаз: — А вы, воеводы, князья мои любимые, не удивляйтесь. Я всегда буду ценить преданных слуг и возвышать их, не глядя на знатность. В сие время преданность важнее знатности. А знатность и преданность — высшее украшение царства нашего! Теперь же вознесем молитву Всевышнему и приступим к трапезе.
Из-за высокой спинки царского кресла вышел протопоп Андрей и резким голосом прочел длинную молитву. Владыка Коломенский, дряхлый седенький Феодосий, благословил трапезу. Уставшие стоять слуги ретиво бросились к столам, понесли похлебки, щи, ушицу. Потом рыбы разные, квашения, соления, пироги с рыбой и ягодами... Монастырь выложил перед царем свои запасы.
Запивали еду квасом и соками. Хмельное употреблять в походах запрещалось, но с царского дозволения и с благословения Феодосия разносили и меды шипучие. Иван со своего стола посылал кубки с медом князьям, отъезжающим в Тулу. Высокородным боярам и то не всем поднесли, а Юрша в тот день удостоился великой чести — царь Иван Васильевич самолично изволил налить кубок вина заморского и послал ему. Юрша, как положено, встал, поклонился царю и выпил кубок единым духом под одобрительные возгласы и завистливые взгляды застольников.
Сытый и слегка пьяный, пришел Юрша в келью к Акиму. Рассказал ему, в какой чести он у государя, и удивился тому, что Аким опечалился.
— Да ты что, друг мой Аким, отец мой названый? Радоваться надо!
— Чему, Юрий Васильевич? Как быстро возвеличат тебя, еще быстрее разжалуют. Чем выше вознесешься, тем сильнее расшибешься при падении.
— Почему я должен упасть? Почему разжалуют? Аким, может быть, я что-то не так делаю?
— Все пока так. Но лучше б ты стал монахом! Меня страшила твоя монашеская ряса, боялся, что загубишь ты свою молодость в келье. Поэтому учил тебя ратному делу. Радовался, когда тебя благословили в стрельцы... Но сотник, жилец! Это постоянно на виду государя. Обязательно кому-нибудь перейдешь дорогу... Появятся завистники, начнут искать твою родословную... — сказал Аким и осекся.
Юрша смотрел и не узнавал своего спокойного и рассудительного наставника. Не мог понять, что его так взволновало. Юршу всегда беспокоил вопрос: действительно, кто его родители? Воспоминания детства всегда связывались у него с монастырем, но иногда все затмевал образ доброй, очень красивой, ласковой женщины, которую он видел в детстве. Именно такой представлялась родная мать, маманя ему, воспитанному скитскими белицами и монашками. Он, ставши взрослым, ни с кем не говорил об этих воспоминаниях, берег их в своем сердце. Иногда ему казалось, что Аким что-то знает о его родителях, но старательно скрывает. Потому сейчас Юрша насторожился, оставшийся хмель соскочил окончательно.
— Ты знаешь моих родителей?! Они опальные, да? Чего же молчишь? Говори!
Вопросы эти сразу охладили Акима, он как бы пришел в себя и уже спокойно ответил:
— Откуда мне знать... А вот они, бояре да князья, будут знать о твоем худородии. Всегда попрекать станут. И опять же, ты дворцовые порядки не знаешь, кривить душой не умеешь. Запутают они тебя и поминай как звали!
Разговор дальше сошел на нет, душевной беседы не получилось. Юрша понял: Аким чего-то не договаривает. Но продолжать разговор не имело смысла, и он предложил:
— Идем, заседлаем коней и съездим к убогим. Нужно поговорить с Невезуном, одно дело сделать мыслю.
Аким насупился:
— Стоит ли тебе, дворянину, сотнику, пугаться с каким-то полоняником?
— Чем же он тебе не по нраву?
— Как чем? — Аким понизил голос: — Бирючей самозванца. Читал прелестные грамоты!
Юрша внимательно посмотрел на Акима:
— Чего-то ты сей день загадками говоришь? Что с Невезуном?
— У тебя днесь счастие вокруг, и зачем портить его.
— Говори.
— Изволь. В келье для убогих теперь размещается Мокруша и его пытошная. Невезуна туда уволокли.
— Это ошибка! Спирька перепутал! При мне государь сказал, что прощает ему все злодеяния вольные и невольные и отправит его на родину. Идем, нужно спасти его!
Аким принялся убеждать, что никакой ошибки нет, что идти никуда не нужно. Однако Юрша на этот раз не послушался.
Бывшая келья убогих была заперта изнутри. Юрша постучал. Выглянул один из подручных ката, потом вышел Мокруша. Оглядел сотника и, улыбаясь, спросил, чего ему.
— У тебя полоняник Вавила, по прозвищу Невезун?
Мокруша заулыбался еще шире:
— Сотник, я же не спрашиваю о твоих делах, зачем же ты в мои лезешь? Приходи ко мне, когда тебя пришлет воевода, или сам присылай провинившихся. Отделаю в лучшем виде. А теперь прощай.
Юрша попытался объяснить, что ошибка вышла, но Мокруша слушать не стал, захлопнул дверь перед его носом.
В этот вечер Юрша сопровождал Ивана в собор ко всенощной, ночевать остался в архиерейских покоях. Вокруг царя были воеводы и дьяки, что лишало возможности попросить за Невезуна. Но желание заступиться ни на минуту не оставляло Юршу.
Иван после всенощной еще долго занимался с дьяками, диктовал им указы разные, письма в Москву. А на сон грядущий, как обычно, Спиридон мыл ноги государю и передавал всякие события минувшего дня. Иван собирался уже прогнать слугу и уснуть, когда услыхал следующее:
— ...И было еще, новый жилец Юрий, Васильев сын, разыскивал полоняника, коего ты повелел к Мокруше отправить. И было еще...