С трудом дополз до своей двери, с трудом вставил ключ в замок. Вошел в квартиру. Бросил сумку в прихожей. Не раздеваясь, прошел в гостиную и упал на диван. Дышал тяжело, с присвистом. Взгляд упал на запыленную полку с Олиными детскими книжками – «Карлсоном», «Винни-Пухом», сборником сказок Пушкина. Он выполнил обещание. Она была там, в своем сияющем мире. Но какой ценой? Ценой своей единственной, несостоявшейся жизни? Ценой вот этого вот – боли, страха, одиночества, медленного угасания в грязи и пыли? Он закрыл глаза. «Она не виновата, – подумал он с горькой ясностью. – Она просто выросла. У нее своя жизнь. Она не может знать… не должна знать». Но от этой мысли не становилось легче. Пустота вокруг и внутри него казалась теперь бездонной пропастью. И единственным наполнением этой пустоты была его медленно угасающая, никому не нужная жизнь, отсчитываемая хриплым тиканьем старых часов.
После того приступа страх поселился в нем тихим, но постоянным спутником. Страх не смерти – смерти он почти не боялся. Страх не успеть. Не успеть отправить ей деньги на очередной «очень важный» мастер-класс. Не успеть оплатить ее долю за аренду квартиры (она переехала из общежития). Не успеть… быть ей нужным хоть в этом. Он стал еще более бережливым, почти скрягой по отношению к себе. Экономил на еде – питался в основном хлебом, дешевой колбасой, растворимой лапшой. Перестал покупать даже дешевые таблетки – терпел боль, глушил ее крепким, почти черным чаем. Отопление в квартире включал только когда мороз становился нестерпимым, спал под всеми одеялами, что были, в шапке. Деньги копил. Каждую копейку. И каждый месяц, словно ритуал, шел на почту и переводил ей почти все, что удалось заработать. В поле «назначение платежа» всегда писал одно и то же: «На жизнь. Не экономь. Люблю».
Он редко выходил из дома без необходимости. Мир за стенами квартиры казался ему чужим, шумным, агрессивным. Он чувствовал на себе взгляды людей – любопытные, жалостливые, брезгливые. Его старая, поношенная одежда, его изможденный вид, его кашель – все это делало его изгоем в глазах благополучных прохожих. Он предпочитал свое затворничество. Его миром стала комната с диваном, кухня с чайником и радио (слушал новости, чтобы хоть как-то чувствовать связь с реальностью), и ванная, где он пытался отмыть с себя слои грязи после подработок.
Однажды, разбирая старые бумаги в поисках квитанции, он наткнулся на ту самую папку. Картонная, потертая на углах. Он открыл ее. Медали. Грамоты. Письмо о зачислении. Он взял письмо, пожелтевшее от времени. Прочитал знакомые строчки. «…факультет Общей и Прикладной Физики…» Физика. Мир элементарных частиц, законов термодинамики, загадок Вселенной. Мир, который когда-то казался ему таким близким, таким возможным. Он попытался вспомнить формулу закона Ома. Простое: I = U/R. Напряжение, деленное на сопротивление. Ток. Он помнил. А закон Джоуля-Ленца? Q = I² * R * t. Теплота.… Да, вспомнил. Но дальше? Уравнения Максвелла? Теория относительности? Формулы расплывались, тускнели, как старые фотографии. Его мозг, не тренированный годами, забитый необходимостью считать рубли и часы работы, утратил остроту. Физика ушла. Остались только мозоли, боль и пыль. Он положил письмо обратно, закрыл папку, сунул ее под диван, подальше от глаз. Прошлое было роскошью, которую он не мог себе позволить.
Зима выдалась лютой. Морозы крепчали. Кирилл сидел на кухне, кутаясь в старый мамин халат поверх свитера и телогрейки. На плите кипел чайник. Он пытался согреть окоченевшие руки над паром, но дрожь пробивала изнутри. Кашель не прекращался, стал постоянным, изматывающим фоном его существования. Сегодня не было подработки. Никто не звал. Он был не нужен. Совсем. Радио бубнило что-то о новом рекорде холода. Он смотрел в заиндевевшее окно. На подоконнике лежала открытка от Оли. Прислана месяц назад. Яркая, с видом Красной площади. «Дорогой Кирюш! Спасибо за деньги! Купила себе потрясающие сапоги! Целую! Оля». Он взял открытку. Ее почерк стал таким взрослым, уверенным. Он представил ее в новых сапогах, смеющуюся, счастливую, идущую по блестящему московскому тротуару. Его пальцы, грубые и синие от холода, гладили глянцевую поверхность открытки. Ради этого мгновения ее счастья, даже воображаемого, он готов был терпеть все. Холод. Боль. Одиночество. Унижение. Он выполнил обещание. Он построил ей мост в ту жизнь. А сам остался здесь. На холодном, обветшалом берегу.