Он встал, чтобы налить чай. Резко закружилась голова. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Сердце сжалось знакомой, тупой болью. Не острой, как тогда в подъезде, но глубокой, ноющей, как предупреждение. Он стоял, опираясь на стол, глотая воздух, пока волна слабости не отступила. Достал из шкафчика последнюю таблетку. Раскусил ее – горький порошок рассыпался на языке. Запил глотком холодного чая. Надо завтра найти работу, – подумал он туманно. Хоть что-то. Надо отправить ей денег перед Новым годом. Она ждет. Обещание. Оно висело над ним тяжелее любого груза. Даже тяжелее собственного изношенного тела.
Он лег на диван, накрылся всем, что было: старым пальто, пледом, даже газетами для тепла. Кашель тряс его, не давая уснуть. Он лежал на боку, смотря в темноту гостиной. Лунный свет пробивался сквозь узор инея на окне, рисуя на стене причудливые, дрожащие тени. Они напоминали ему что-то… что-то из далекого прошлого. Формулы на доске? Схемы опытов? Или просто детские страшилки, которые он рассказывал Оле, чтобы она быстрее заснула? Он не мог вспомнить. В голове был только гул – гул усталости, гул пустоты, гул собственного сердца, работающего с перебоями.
Он вспомнил ее смех. Настоящий, детский, беззаботный. Когда она сидела у него на плечах. Когда он качал ее на качелях. Когда она получила пятерку по сольфеджио. Этот смех был самым дорогим, что у него было. Дороже медалей. Дороже университета. Дороже собственного здоровья. Ради этого смеха он отдал все. И не жалел. Не мог жалеть. Потому что в этом был весь смысл. Его единственный смысл.
Тишина сгущалась, поглощая даже тиканье часов. Батарейка, наконец, села. Время остановилось. Оно больше не имело значения. Он закрыл глаза, прижавшись щекой к холодной подушке. Пустота в старых стенах стала абсолютной. Она заполнила комнату, квартиру, его самого. В ней не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Только ледяное, беззвучное ничто. И где-то очень далеко, за тысячу километров, в сияющем мире, который он построил для нее на руинах своей души и тела, смеялась его Оля. Он заснул. Последней мыслью было: «Завтра… завтра надо найти работу. Перевести деньги…» Но завтра для него уже не наступит. Оно было не нужно. Пустота поглотила все.
Глава 4: Тишина и Картонная Пыль
Морозное утро ворвалось в квартиру не светом, а пронизывающим холодом. Стекла окон, давно не мытые, были густо расписаны морозными узорами, превращавшими мир за ними в размытое, серо-белое пятно. Скупые лучи январского солнца, пробиваясь сквозь ледяные витражи, рисовали на пыльном полу бледные, дрожащие блики. В квартире стояла тишина. Не та привычная, тяжелая тишина одиночества, а иная. Абсолютная. Глубокая, как колодец. Звенящая. Даже часы на стене, верные, хриплые хранители времени Кирилла, молчали. Батарейка села неделю назад, но он все никак не мог собраться купить новую. Теперь их молчание казалось окончательным приговором.
Он лежал на диване в гостиной, накрытый старым, потертым пледом, поверх которого была наброшена его телогрейка. Поза была неестественно спокойной, как будто он просто крепко уснул. Лицо, обычно искаженное усталостью или гримасой боли, теперь казалось странно разглаженным, почти умиротворенным. Землистый оттенок кожи сменился восковой бледностью, особенно заметной на впалых щеках и запавших веках. Руки, те самые грубые, мозолистые руки с навсегда вбитой в кожу грязью и глубокими трещинами, лежали поверх пледа. Пальцы были слегка согнуты, словно в последний момент пытались что-то удержать. Сердце, изношенное годами непосильного труда, бессонных ночей, душевной тяжести и холода, просто остановилось. Тихо. Во сне. Как будто сказало: «Хватит». Оно больше не могло качать кровь по сосудам, отравленным нищетой и жертвенностью. Оно сдалось.
Прошло два дня. Два дня абсолютной, леденящей тишины в квартире. Холод усиливался, пробираясь сквозь щели в рамах, оседая инеем на стенах возле окон. На кухне замерзла вода в кружке, оставленной на столе. На третий день утром соседка снизу, Марфа Петровна, взволновалась. Она принесла миску своих знаменитых пирожков с капустой – плату за то, что Кирилл чинил ей протекающий кран перед самым Новым годом. Долго стучала в дверь. Потом звонила. Потом прильнула ухом к дереву – ни звука. Тишина. Нехорошая тишина. Она вспомнила его кашель, его изможденный вид в последнее время. Сердце старушки сжалось от дурного предчувствия. Она спустилась к себе, нашла старенькую записную книжку, где аккуратным почерком было выведено: «Оля (сестра Кирилла) Мск». Набрала номер дрожащими пальцами.