Гудки... Гудки...
«Алло?» – бодрый, чуть сонный голос молодой женщины.
«Оленька? Это Марфа Петровна, соседка снизу... Кирилла Владимировича...»
«Да, Марфа Петровна? Здравствуйте! Что-то случилось?» – голос насторожился.
«Оленька, милая... приезжай. Срочно. Кирилл... его нашли... не живой... в квартире...» – старушка расплакалась, слова путались.
На другом конце провода воцарилась мертвая тишина. Потом короткий, сдавленный вдох.
«Что?.. Что вы говорите?.. Как?..»
«Не знаю, милая... Дверь не открывается... Не отвечает... Приезжай, родная...»
Мир Оли рухнул во второй раз. Первый раз – в детстве, когда погибли родители. Теперь – окончательно и бесповоротно. Звонок прозвучал как взрыв в ее устроенной, «легкой» жизни. Она сидела в своей стильной московской квартире, только что, обсуждая с мужем планы на выходные в модном спа-отеле, и вдруг – этот голос из прошлого, из серого города детства, произнес страшные слова. «Не живой». Про Кирилла. Ее брата. Ее Кирюшу. Пропасть открылась у нее под ногами. Она не плакала сразу. Она онемела. Тело перестало слушаться. Только сердце колотилось, как бешеное, пытаясь вырваться из груди.
Похороны были кошмаром, разворачивающимся в замедленной съемке под аккомпанемент ледяного ветра и хлопьев мокрого снега. Все казалось нереальным, чужим. Маленькая группа людей у свежей могилы на заброшенном городском кладбище: Марфа Петровна, завернутая в три платка и старый полушубок, всхлипывающая в скомканный платок. Прораб Николай, тот самый, что когда-то звал его «Кирюхой», – седой, сгорбленный, в поношенной куртке. Он молча положил на гроб пачку дешевых сигарет «Прима» – Кирилл иногда курил их в перерывах. Бывший коллега со склада, Валера, – молчаливый, угрюмый мужик с лицом, изборожденным морщинами. И Оля. Она стояла отдельно. Красивая. Ухоженная. В дорогом черном пальто из тонкой шерсти, в элегантных сапогах, с безупречно уложенными волосами. Она выглядела как чужая на этой скорбной церемонии, как актриса, попавшая не на ту сцену. Ее горе было острым, но странно отстраненным. Она плакала – слезы текли сами по себе, горячие и соленые, но они были больше от ужаса, происходящего, от чувства вины, которое начало медленно, как яд, разливаться внутри, чем от осознания потери человека. Она не видела его годами. Звонила редко, от случая к случаю. Жила своей «легкой и красивой» жизнью, пока он угасал в одиночестве, в холоде, в пыли. Кто оплатил похороны? Она, конечно. Деньгами, которых у нее было в избытке. Деньгами, которые он ей давал. Ирония судьбы резанула остро. Гроб опустили в мерзлую землю. Комья глины глухо ударили по крышке. Оля бросила горсть земли – ритуал, лишенный для нее смысла. Она чувствовала только ледяное онемение и всепроникающий стыд.
Теперь она стояла на пороге их старой квартиры. Ключ, который ей передала Марфа Петровна (нашедшийся под ковриком), холодно блестел в ее руке. Она долго не решалась вставить его в замок. Страх? Отвращение? Чувство вины, достигшее апогея? Дверь открылась с тихим скрипом, выпустив волну спертого, ледяного воздуха. Запах ударил в ноздри – пыль, затхлость, лекарства, дешевый табак и… одиночество. Таким густым, что им можно было подавиться. Тишина здесь была другой. Не просто отсутствием звука, а физической субстанцией, давящей, враждебной. Она была насыщена памятью о нем, о его последних днях, о его страданиях.
Оля вошла, не включая свет. Серый полумрак царил в прихожей. Вешалка с его рабочей одеждой – заляпанные спецовки, телогрейка, старая куртка. Пол под ногами липкий от грязи, которую он заносил. Она прошла в гостиную. Пыль лежала толстым ковром на всех поверхностях. Стол был завален пачками счетов, квитанций. Она машинально взяла одну – оплата за ее обучение на подготовительных курсах перед МГИМО. Другую – за ее музыкальную школу пять лет назад. Третью – за свет, за воду, за телефон. Все аккуратно сложены, как архивы его жертвы. В углу, под пыльной простыней, как призрак, возвышался рояль. Оля отвернулась. Ее взгляд упал на диван – его последнее ложе. Плед скомкан. Подушка сохранила вмятину от головы. Рядом на табуретке – пустой флакон из-под таблеток «от сердца» и стакан с мутным остатком воды. Она отвернулась, чувствуя, как подкатывает тошнота.
Она должна была разобрать вещи. Отдать что-то нуждающимся (Марфа Петровна робко намекала на одежду), выбросить хлам, оформить бумаги на квартиру. Начать надо было с его комнаты, вернее, с той маленькой каморки, которая когда-то была кладовкой, а потом стала его спальней после ее отъезда. Она открыла дверь. Теснота и бедность ударили по ней. Узкая, продавленная койка без изголовья. Старый шкаф-пенал, покосившийся набок. Столик с кривой лампой, заваленный пачками счетов на ее имя – за учебу, за кружки, за общежитие. Старые записные книжки, испещренные столбиками цифр – его заработки, ее расходы, остатки. Дешевая одежда висела в шкафу – потертые джинсы, застиранные футболки с выцветшими логотипами, толстый свитер с катышками, рабочая роба. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о его интересах, мечтах, увлечениях. Никаких книг, кроме старого учебника физики за 10 класс. Никаких фотографий, кроме той, где она, маленькая, сидит у него на плечах. Жизнь, сведенная к минимуму. К существованию ради одной цели.