Это были рисунки. Детские рисунки. Ее рисунки. Сотни их. На оборотах обоев, на листах из школьных тетрадей, на клочках ватмана, на дешевых альбомных листах. Время сделало краски тусклыми, фломастеры выцвели, карандашные линии побледнели, но сюжеты были ясны. Вот дом. Кривые стены, квадратное окно, труба с клубами дыма. Рядом – четыре фигурки-палочки: большая (папа?), поменьше (мама?), еще поменьше (Кирилл с торчащими палками-руками) и совсем маленькая (Оля). Все держатся за руки. У всех – улыбки до ушей. Подпись корявыми печатными буквами: «Моя семья. Оля 6 лет».
Вот солнце. Огромный желтый шар с десятками лучиков, упирающихся в края листа. И под ним – она, в огромном, как у принцессы, платье (то самое, первое дорогое платье, купленное им на первой зарплате со стройки). Подпись: «Я на балу. Оля 7 лет».
Вот он. Кирилл. Нарисован огромным, как великан. Голова – кружок, тело – прямоугольник, руки и ноги – палки. Но лицо... На лице – детская, но трогательная попытка передать его доброту, его улыбку. И он держит за руку маленькую фигурку – ее. Название: «Мой брат Кирюша. Лучший брат. Оля 8 лет.»
Котики, собачки, принцессы, цветы, машины, самолеты, несуществующие животные... Каждый рисунок – срез ее детства, ее радостей, ее страхов, ее любви к нему. И каждый – аккуратно сохранен. Сложен, не помят, не выброшен. Видно, что их перебирали, рассматривали, берегли. Видно, что они были для него самым ценным сокровищем. Большим сокровищем, чем его медали. Большим, чем его письмо из университета.
Оля сидела на полу, окруженная морем цветной бумаги и детской наивности. Она брала один листок, другой, третий. Пальцы дрожали. Слезы, которые не приходили у могилы, хлынули теперь потоком. Не просто слезы горя о смерти брата. Это была страшная, обжигающая правда, обрушившаяся на нее всей своей невыносимой тяжестью. Ее «легкая и красивая жизнь» – лицей, английский с носителем, рояль Steinway, танцы, дорогие платья, престижный вуз, московская квартира, карьера, Мальдивы – все это предстало перед ней не как ее заслуга или подарок судьбы. Это было здание. Величественное, сияющее здание ее благополучия. И теперь она увидела его фундамент. Фундамент, сложенный из сломанных медалей его юности. Из пожелтевшего письма о зачислении, ставшего эпитафией его мечте. Из его мозолистых, изуродованных работой рук. Из его преждевременно состарившегося, изможденного тела. Из его одинокой смерти в холодной пустоте. Из его тихого обещания, данного в холодном больничном коридоре шестилетней девочке: «Ни в чем не будешь нуждаться».
Каждое платье, каждый урок английского, каждый семестр в вузе, каждая поездка – все это было кирпичиком, выточенным из его плоти, из его будущего, из его жизни. Она росла, цвела, строила свою красивую жизнь на руинах его собственной. На руинах юноши с блестящими глазами и золотой медалью по физике, который навсегда остался в той коробке, под слоем ее детских рисунков. Тишина квартиры теперь звучала не пустотой, а тысячеголосым немым укором. Укором ее невнимательности, ее стыда, ее забывчивости, ее легкомысленного принятия всех его даров как должного. Она сидела среди руин – руин его мечты, его таланта, его здоровья, его счастья. И ее собственная, такая легкая и красивая жизнь, вдруг показалась ей жалкой, хрупкой бумажной декорацией, возведенной на этом пепелище. Она прижала детский рисунок, где он был нарисован великаном, к лицу, вдыхая запах старой бумаги и пыли – запах его забытой жизни – и зарыдала так, как не рыдала никогда.
Глава 5: Руины Легкости
Оля сидела на холодном, пыльном полу гостиной, как раздавленная невидимой тяжестью. Вокруг нее, словно осенние листья после урагана, лежали ее собственные детские рисунки. Море цветной бумаги, выцветших фломастеров, наивных линий и корявых подписей. Напротив, на столе, как мрачные артефакты забытой цивилизации, лежали его медали – тусклые кружки «золота» и «серебра» – и то самое письмо, похоронный звон по его будущему. Воздух был густ от пыли и невысказанного горя, но главное – от осознания. Оно накатывало волнами, леденящими и обжигающими одновременно, лишая дыхания, сжимая горло тисками немого крика.
Она взяла рисунок. «Моя семья». Четыре палочки, держащиеся за руки. Мама, папа, Кирюша, Я. Шесть лет. Время, когда мир еще был целым. Она провела пальцем по фигурке, обозначающей Кирилла. «Еще поменьше». Он всегда был для нее большим, сильным. Защитником. Она не видела восемнадцатилетнего юношу с мечтой. Она видела брата, который должен был решать проблемы. Она никогда не задумывалась, чем он заплатил за ее безмятежное детство, за ее платья «из Беллы», за уроки с мистером Джонатаном. Это было как воздух – само собой разумеющееся. Ее право. Теперь этот «воздух» оказался отравленным. Он был выдохнут его усталостью, пропитан потом его тяжелого труда, пропах цементной пылью с его рук.