Она подняла другой лист. Себя в том самом, первом дорогом платье. «Я на балу». Она помнила его! Шифоновое, голубое, с оборками. Она чувствовала себя принцессой. А он… он пришел за ней в заляпанной спецовке, с пакетом дешевых пирожков. И она… отвернулась. Стыд вспыхнул в ней с новой, жгучей силой, острой физической болью под ребрами. Она отвернулась от него, от его любви, подаренной такой чудовищной ценой. Ее стыд был мелочным, ничтожным перед масштабом его жертвы. Она сжала рисунок, скомкав хрупкую бумагу. Слезы, горячие и беззвучные, хлынули с новой силой, капая на изображение маленькой, нарядной Оли, размывая синий фломастер платья.
Ее взгляд упал на медали. «Золото» городской олимпиады по физике. Она взяла тяжелый кружок в руку. Холодный металл обжег кожу. Она представила его: не на стройке, не сгорбленного над счетами, а в школьном классе. Сосредоточенного, увлеченного, с горящими азартом глазами, решающего сложную задачу. Уверенного в себе. Гордого своей победой. Каким он мог бы стать? Ученым? Изобретателем? Человеком, чей ум приносил бы пользу, славу, достойную жизнь? Вместо этого его ум считал кирпичи, часы работы, рубли на ее потребности. Его победы оказались ненужными. Запертыми в коробке. Как и он сам – запертым в клетке своего обещания.
Она взяла письмо. Четкий шрифт: «Зачислен... факультет Общей и Прикладной Физики... 1 сентября...» Дата. Месяц после похорон родителей. Месяц между мечтой и каторгой. Она представила его в тот день. Стоящего у могил родителей с одной рукой – маленькая Оля, цепляющаяся за него, с другой – это письмо. И его выбор. Не выбор даже. Необходимость. Железная поступь долга, растоптавшая его юность. Он не колебался. Он просто… отложил письмо. Сунул мечту в коробку и пошел таскать кирпичи. Ради нее. Ее пальцы сжали желтый лист так, что бумага пошла волнами. Горечь подступила к горлу – горечь невыплаканных слез за него, за того юношу, которого она никогда не знала, которого мир потерял, даже не узнав.
Оля встала. Ноги подкашивались. Она подошла к запыленному окну, оперлась лбом о ледяное стекло. За ним был серый, зимний двор их старого дома. Голые деревья, грязный снег, покосившиеся гаражи. Мир ее детства. Мир, который он обеспечил ей ценой всего. Она видела себя маленькой, бегущей по этому двору. Смеющейся. В новом платье. С новым рюкзаком в первый класс «Гелиоса». С коробкой дорогих конфет от него на день рождения. Она была счастлива. Легко. Бездумно. Ее счастье было солнечным, воздушным шариком, улетающим в небо. И она никогда не задумывалась о том, кто держит веревочку. Кто стоит на земле, покрытый пылью, с мозолями на руках, наблюдая, как ее шарик улетает все выше, в ее собственное, светлое будущее, оставляя его в тени.
Теперь она видела. Видела цену этого шарика. Цену каждого ее смеха, каждой пятерки, каждой новой игрушки. Это была цена его сна. Его здоровья. Его мечты. Его жизни. Легкость ее существования была иллюзией, миражом, возведенным на фундаменте его нечеловеческих усилий. Фундаменте из пота, крови, сломанных амбиций и преждевременно состарившегося сердца. Она обернулась, окидывая взглядом комнату. Теперь это было не просто запущенное жилище. Это были руины. Руины его возможностей, его потенциала, его счастья. Рояль под простыней – не символ ее таланта, а саркофаг его жертвы. Диван – не место отдыха, а последний приют его изношенного тела. Коробка на столе – не хранилище хлама, а склеп его настоящего «я».
Она вернулась к рисункам. Нашла тот, где он был нарисован великаном. «Мой брат Кирюша. Лучший брат». Она осторожно расправила помятый лист. Рассмотрела его улыбку, нарисованную синим фломастером. Такую простую, добрую. Улыбку защитника. Улыбку, которую она видела так редко в последние годы, когда на его лице была лишь усталость. Она поднесла палец к нарисованной руке, держащей ее, маленькую. И вдруг… случилось необъяснимое. Она ощутила. Не мысленно. Физически. Шершавость его ладони. Ту самую, грубую кожу, прорезанную трещинами, усеянную мозолями и мелкими ссадинами. Ощущение было таким реальным, таким тактильным, что она вздрогнула и чуть не выронила рисунок. Это было не воспоминание. Это было прикосновение сквозь время. Прикосновение руки, которая таскала мешки цемента, разгружала вагоны, мыла подъезды, чинила краны, чтобы у нее были эти сапоги, эта сумка, эта жизнь. Руки, которой она когда-то стыдилась. Руки, которая гладила ее по голове перед сном. Руки, которая держала ее, когда плакала.