Оля медленно опустилась на колени перед диваном. Его последним ложем. Она положила стопку рисунков и медалей на то место, где лежала его голова. Как венок. Немой памятник тому, кем он был, и тому, чем стал ради нее. Она положила ладонь на холодную, продавленную ткань дивана, туда, где еще сохранилась вмятина. Она представила его здесь. Холодным. Одиноким. Его сердце, вымотанное годами непосильного груза, остановилось в тишине, которую не нарушил даже ее звонок. Он ушел, так и не услышав «спасибо». Так и не узнав, что она поняла.
«Прости меня, Кирюша…» – прошептала она, голос сорвался в хрип. – «Прости… что не видела… что не ценила… что стыдилась…» Слова застряли в горле. Какие слова могли искупить это? Никакие. Прощение было не в его власти дать. Оно было в ее власти – жить с этим знанием. Нести этот груз.
Она подняла рисунок с великаном Кириллом. Последний раз провела пальцем по его нарисованной улыбке. Потом осторожно положила его сверху стопки. «Лучший брат». Да. Он был лучшим. Лучшим, каким только мог быть. Отдавшим все. До последней капли.
Оля встала. Ноги едва держали. Она окинула взглядом квартиру. Руины. Теперь это слово имело абсолютный смысл. Руины его юности. Его таланта. Его здоровья. Его счастья. Ее легкая и красивая жизнь была прекрасным, сияющим зданием, но стояла она на этом пепелище. И теперь, когда иллюзия рухнула, ей предстояло научиться жить в этом новом ландшафте. Среди руин. С осознанием цены.
Она повернулась и медленно пошла к выходу. Не оглядываясь. За плечами она несла невидимый, но страшный груз. Груз вины. Груз благодарности. Груз любви, понятой слишком поздно. Груз, который был тяжелее всех мешков цемента, что он таскал. Тяжелее всех кирпичей, что он уложил в фундамент ее «легкости». Ее легкая жизнь кончилась. Начиналась жизнь с правдой. И первым шагом в этой новой жизни было – выйти из руин его прошлого, неся в сердце руины собственной иллюзии. Она закрыла дверь квартиры за собой. Щелчок замка прозвучал как последняя точка в истории Кирилла. И первая – в ее искуплении. Тишина за дверью снова стала абсолютной. Но теперь она знала, чем она наполнена.