Слово «детдом» прозвучало не громко, но с резкостью выстрела в тишине. Оно пронзило Кирилла насквозь, острое и ледяное. Он инстинктивно прижал Олю к себе сильнее. Она в ответ вжалась в него всем телом, маленькие пальчики вцепились в ткань его рубашки, ее тихие всхлипы стали громче, отчаяннее. Она не произнесла ни слова, но всем своим существом умоляла: Не отдавай! Не бросай! В ее огромных, затуманенных слезами глазах Кирилл увидел отражение собственного ужаса, умноженное на абсолютную детскую беспомощность. И в эту секунду, в этом холодном коридоре смерти, что-то внутри него сломалось – но не вниз, а в сторону. Боль, страх, растерянность, непонимание – все это осталось, как острые осколки в груди. Но поверх них, с хрустом ломая хрупкость юности, нарастала броня. Твердая, непроницаемая, холодная броня ответственности и безусловной любви.
Он медленно поднялся, держа Олю на руках. Она приникла к его плечу, ее дыхание горячим влажным пятном пропитывало ткань. Он посмотрел прямо в глаза Нине Васильевне. Его собственный голос, когда он заговорил, показался ему чужим – тихим, но с отчетливым металлическим звоном, как удар меча о щит:
«Она никуда не поедет. Она остается со мной. Здесь. Ни в чем…» Он сделал паузу, глотая ком в горле, чувствуя, как Оля замирает у него на руках, прислушиваясь, «…ни в чем она не будет нуждаться. Никогда. Я обещаю».
Слова повисли в холодном, пропитанном антисептиком воздухе, тяжелые и окончательные. Оля всхлипнула громко, обвивая его шею тонкими ручками, пряча лицо в сгибе его шеи. Нина Васильевна вздохнула – долгим, усталым выдохом. В ее глазах мелькнуло что-то – возможно, сомнение, возможно, жалость к этому юноше, взваливающему на себя непосильную ношу, а возможно, и тень уважения. Она кивнула коротко, деловито.
«Хорошо. Оформляем опеку на вас. Придется собрать документы. Но, Кирилл…» Она бросила взгляд на дверь кабинета, где на столе лежала знакомая Кириллу папка с его документами. «Университет? У тебя же зачисление… Занятия начнутся через месяц. Как ты будешь… совмещать?» Ее голос выражал практическую озабоченность, но Кирилл уже не слышал.
Он прошел мимо нее, мимо открытой двери кабинета. Его взгляд машинально скользнул по столу. Там, поверх стопки бумаг, лежала та самая папка. И на самом верху, белея чистотой и официальностью, – лист с гербом университета. Жирная, черная, такая желанная еще вчера надпись: «ЗАЧИСЛЕН». Его пропуск в будущее. Физика высоких энергий. Лаборатории с гудящими установками. Споры до хрипоты с такими же увлеченными. Нобелевские мечты.… Все это было здесь, на этом листе бумаги. Его мечта. Его единственное, выстраданное годами упорного труда будущее.
Он остановился на секунду. Только на секунду. Его взгляд прилип к заветным словам. Он мысленно увидел аудитории, библиотеки, лица профессоров.… Затем его глаза опустились на маленькую теплую головку, прижавшуюся к его плечу, на тонкую шейку, вздрагивающую от подавленных рыданий. Его будущее теперь весило чуть больше двадцати килограммов, пахло детскими слезами и дрожало у него на руках. Будущее, которое нужно было кормить, одевать, утешать, растить. Будущее, которое полностью зависело от него.
Он резко отвернулся. Как будто от ненужной, обременительной вещи. Как от иллюзии. Он вышел из больницы в серый, плачущий мелким противным дождичком день, неся свой новый, хрупкий и бесконечно тяжелый мир. Дождь тут же принялся мочить его волосы, стекать за воротник. Он не чувствовал холода. Он чувствовал лишь мертвенный вес на руках и стальную полосу решимости, сжимавшую его виски.
Путь домой в такси промелькнул как серый, беззвучный сон. Город за окном был размыт дождем и слезами, которые Кирилл сдерживал, стиснув зубы. Оля уснула у него на руках, измученная слезами и потрясением, ее щека горячо прилипла к его мокрой куртке. Водитель, пожилой мужчина с усталым лицом, молча поглядывал в зеркало заднего вида, но не задавал вопросов. Видимо, вид плачущего ребенка и каменного лица юноши говорил сам за себя.
Они вошли в квартиру. Запах. Первое, что ударило в ноздри. Не привычный запах дома – маминых духов, папиного табака, свежей выпечки или его собственных книг. Запах пыли, затхлости и… пустоты. Горячей, зияющей пустоты. Вещи стояли на своих местах: папино кресло у телевизора, мамина ваза для цветов на подоконнике (пустая), его собственные учебники на столе. Но теперь они казались немыми обвинителями, чужими артефактами из другой жизни. Тишина была громче любого шума.