Кирилл бережно отнес спящую Олю на диван в гостиной, укрыл ее маминым вязаным пледом, пахнувшим родным, успокаивающим запахом. Девочка, даже во сне, инстинктивно сжала в руке потрепанного плюшевого зайца – ее вечного спутника. Кирилл стоял посреди комнаты. Его взгляд упал на обеденный стол. Там, рядом с пустой вазой, лежала та самая папка из больницы, которую Нина Васильевна, видимо, отдала ему на выходе. Проклятая папка с осколками его прошлого и похороненного будущего.
Он подошел, медленно, как к опасному предмету. Открыл картонную обложку. Сверху, тускло поблескивая в сером свете из окна, лежали его медали. «Золото» городской олимпиады по физике. «Серебро» областной по математике. Еще одна грамота – за проект по астрофизике. Значки. Свидетельства его ума, его трудолюбия, его особенности. Под ними – стопка грамот: «Победитель», «Лауреат», «Диплом I степени». Яркие буквы на плотной бумаге теперь казались насмешкой. И под ними… Он вынул лист. Письмо. Тот самый лист. Чистая, плотная бумага. Герб. Печать. Строгий шрифт:
«Уважаемый Кирилл Владимирович Соколов!
Решением приемной комиссии от 15 июля Вы зачислены на 1 курс факультета Общей и Прикладной Физики Государственного Технического Университета им. Н.Э. Баумана…»
Дата начала занятий: 1 сентября. Через месяц. Через месяц после похорон. Кирилл читал текст, но буквы плыли перед глазами. Он представлял себя в этой аудитории, слушающим первую лекцию, ощущал волнение, предвкушение.… Затем картина сменилась: холодный морг, черное платьице Оли, слово «детдом». Его пальцы, тонкие, длинные, пальцы пианиста или исследователя, чуть дрогнули, сжимая листок. По краю бумаги пошла мелкая рябь. Он сложил письмо аккуратно, почти с благоговением, как складывают знамя после боя. Положил обратно в папку. Закрыл ее. Закрыл с таким чувством, словно захлопывал крышку гроба. Гроба своей мечты.
Из кухни донесся тихий всхлип. Кирилл резко обернулся. Оля проснулась. Она сидела на диване, плед сполз на колени, заяц бессильно валялся рядом. Она смотрела на него огромными, все еще мокрыми от слез глазами, полными немого вопроса и страха перед этой новой, страшной тишиной дома.
«Кирюша… я хочу, есть…» – прошептала она.
Слова, простые и жалкие, вернули его в реальность с жестокой резкостью. Мечты, университет, физика.… Это было там. За гранью. Здесь и сейчас была пустая квартира, голодная шестилетняя девочка и он. Обещание, данное в больничном коридоре, висело в воздухе тяжелее гири. «Ни в чем не будешь нуждаться». Начиналось сейчас. С тарелки супа. С куска хлеба.
«Сейчас, Олечка, сейчас, – его голос сорвался на хрипоту. Он заставил себя улыбнуться, натянутой, неестественной улыбкой. – Пойдем на кухню. Сейчас что-нибудь приготовлю».
Он взял ее за руку – маленькую, теплую, доверчивую – и повел на кухню. Его шаги гулко отдавались в тишине. Мир, каким он его знал, обрушился. Теперь предстояло строить новый. Камень за камнем. Глоток за глотком. День за днем. На руинах.
Кухня встретила их запахом вчерашнего кофе и чего-то несвежего. Кирилл усадил Олю за стол, сунул ей в руки книжку-раскраску и карандаши – первое, что попалось под руку. Сам открыл холодильник. Полупустота. Молоко, кусок сыра, несколько яиц, вялый огурец. Буханка хлеба в хлебнице. Он никогда толком не готовил. Мама всегда… Он сглотнул комок в горле. Думай. Просто. Яичница? Суп? Суп долго. Яичница быстро.
Он поставил на плиту сковороду, нашел масло. Руки действовали автоматически, будто принадлежали кому-то другому. Разбил яйца. Белок зашипел, побелел. Запах жареного, обычно аппетитный, сейчас вызывал тошноту. Оля молча раскрашивала какую-то картинку, поглядывая на него исподлобья, большими, все еще испуганными глазами. Тишина на кухне была другой, чем в гостиной – более бытовой, но от этого не менее гнетущей. Она была наполнена звуками шипения яиц, тиканьем кухонных часов и тяжелым дыханием Кирилла.
Когда яичница была готова, он положил ее на тарелку, поставил перед Олей, отрезал кусок хлеба. Девочка молча принялась, есть, осторожно, маленькими кусочками. Кирилл сел напротив. Он не мог есть. Он смотрел, как она ест, как ее тонкая шейка двигается при глотании, как она старается не уронить крошки. В его груди бушевали эмоции: жалость, страх, бессилие, гнев на несправедливость мира, и сквозь все это – та самая стальная полоса. Обещание. Ответственность. Он поймал ее взгляд. Она быстро опустила глаза.
«Вкусно?» – спросил он, заставляя голос звучать нормально.
Оля кивнула, не поднимая головы.
«Доедай. Потом… потом спать пойдешь. Хорошо?»
Она снова кивнула.