После ужина он помог ей умыться, почистить зубы. В ванной зеркало отразило его лицо – бледное, с запавшими глазами, с тенью чего-то нового и тяжелого в уголках губ. Лицо взрослого мужчины, появившееся за один день. Он увели Олю в ее комнату, уложил в кроватку, укрыл. Она не отпускала его руку.
«Кирюша… ты не уйдешь?» – ее шепот был полон первобытного страха.
«Нет, Олечка. Я здесь. Рядом. Спи».
«А мама с папой… они придут?»
Он замер. Сердце сжалось в ледяной ком.
«Они… они не смогут, солнышко. Но они любят тебя. Очень. И я с тобой. Всегда. Спи».
Он сидел на краю кровати, пока ее дыхание не стало ровным и глубоким, пока пальчики, сжимавшие его руку, не ослабли хватку. Только тогда он осторожно высвободил руку. Постоял, глядя на ее спящее, еще заплаканное личико в свете ночника. Такая хрупкая. Такая беззащитная. И такая дорогая. Цена этой хрупкости была выгравирована у него на сердце – письмом о зачислении, которое лежало в папке на столе в гостиной.
Он вышел из детской, тихо прикрыв дверь. Прошел в гостиную. Подошел к столу. Открыл папку. Снова взял в руки медали. Холодный металл. Символы былых побед, ставшие памятниками на могиле его прежней жизни. Он положил их обратно. Сверху аккуратно положил сложенное письмо. Закрыл папку. Задвинул ее в дальний угол стола, под стопку газет, словно пряча улику.
Потом подошел к окну. За стеклом, залитым дождем, тускло мигали огни чужого, равнодушного города. Он положил ладонь на холодное стекло. Там, в отражении, стоял уже не юноша-мечтатель, а человек, взявший на себя непосильную ношу. Человек, заложивший первый камень в фундамент чужого будущего. Фундамент, который будет построен на руинах его собственного. Он не знал, как выжить, как вырастить ее, как сдержать это обещание. Он знал только, что другого выбора нет. И что этот фундамент будет стоить ему всего. Абсолютно всего.
Глава 2: Цемент и Позолота
Грохот. Он начинался еще до рассвета, с металлического лязга поднимаемых ворот склада стройматериалов на окраине города, и не умолкал до глубокой ночи. Это был не просто шум – это был всепоглощающий рев, грохочущий саундтрек новой жизни Кирилла. Гул грузовиков, вываливающих горы щебня с грохотом камня о камень. Пронзительный визг «болгарок», режущих арматуру, оставляя в воздухе запах гари и раскаленного металла. Глухие удары кувалд, ритмичный лязг бетономешалок, крики прорабов, перекрываемые рокотом дизельных двигателей. Грохот въедался в кожу, в кости, в самые извилины мозга, вытесняя тишину мысли, музыку формул, шелест страниц учебников.
Кирилл работал. Он работал не просто много – он работал с яростной, почти саморазрушительной одержимостью, как будто физическая боль могла заглушить душевную, как будто изнуряющий труд был единственным способом не сойти с ума от пустоты в квартире и тяжести взгляда шестилетней девочки. Строительная площадка жилого комплекса «Северное Сияние» стала его основным фронтом, полем битвы за выживание Оли. Он таскал. Мешки с цементом по 50 кг, оставляющие на плечах багровые полосы и белесую пыль, въевшуюся в поры кожи навсегда. Кирпичи – по десять штук в проволочной «козе», впивающейся в ладони даже сквозь грубые рукавицы. Арматуру – прутья, холодные и неподатливые, оставляющие синяки на предплечьях. Солнце палило немилосердно даже в начале лета, превращая спецовку в мокрый, прилипший к телу компресс. Пот заливал глаза, смешиваясь с цементной пылью, образуя на лице серую, растрескивающуюся корку, которую вечером приходилось отдирать с болью. Руки, еще год назад ловко собиравшие сложные схемы на физическом кружке, державшие микроскоп или выписывающие элегантные формулы, теперь были покрыты ландшафтом страданий: сначала водянистыми волдырями, которые лопались, обнажая розовую плоть; потом желтоватыми мозолями, жесткими и нечувствительными, как наждачная бумага; затем трещинами, глубокими и болезненными, которые не заживали, потому что работа не прекращалась. Спина ныла тупой, постоянной болью, ноги гудели и подкашивались к концу смены. Он молчал. Работал. Старался быть тенью, слиться с фоном из таких же изможденных тел. Коллеги – крепкие, коренастые мужики с обветренными, как дубленая кожа, лицами и хриплыми от махорки голосами – сначала косились на худощавого, слишком юного и интеллигентного на вид парня. Но видя его немое упорство, его готовность браться за самую черную работу без нытья, его нечеловеческую выносливость, молча приняли. Звали просто, по-свойски: «Кирюха». Это было его первое «профессиональное» признание.
Смена на стройке заканчивалась в четыре. Для Кирилла это означало лишь переход на следующий этап каторги. Он скидывал пропитанную потом и пылью спецовку (две запасные висели сушиться дома на балконе), натягивал менее грязную, но такую же потертую куртку и шел пешком через полгорода на склад готовой продукции того же ЖК. Там его ждала разгрузка фур. Коробки с керамогранитом, весом как маленькие гробы. Сантехнические кабины, требующие слаженной работы четверых, но часто приходилось справляться вдвоем. Дверные блоки, тяжелые и неудобные. Работа до восьми, иногда до девяти вечера. Потом – если оставались силы (а они оставались, потому что выбора не было) – вечерняя подработка грузчиком в круглосуточном супермаркете «Глобус» на въезде в город. Разгрузить машину с водой, с пивом, с овощами. До полуночи. Иногда, если совсем невмоготу было возвращаться в пустую квартиру, он брал ночную смену сторожем на полузаброшенной автостоянке у рынка. Сидел в будке, согревая руки над старой электроплиткой, слушая вой ветра в щелях фанерных стен и пытаясь не уснуть, пока тело не валилось с ног от усталости. Сон урывками: в переполненной маршрутке, трясущейся по разбитой дороге; на скамейке в сквере между сменами, под шелест листьев и крики ворон; сидя на кухне, над остывающей тарелкой дешевой лапши быстрого приготовления – его основного рациона.