А дома ждала Оля. И именно ради этого ожидания он превращал себя в робота. Он выполнял обещание, данное в морге. Буквально, с фанатичной точностью. «Ни в чем не будешь нуждаться». Это означало не просто крышу над головой и еду. Это означало лучший лицей в городе – «Гелиос», с углубленным английским и бассейном. Конский взнос за поступление он выплачивал три месяца, экономя на еде и откладывая на лекарства Оле (она часто болела в первый год после потери). Это означало английский не с рядовой учительницей, а с настоящим носителем языка, мистером Джонатаном, приезжавшим из Москвы раз в неделю. Стоимость часа равнялась его дневному заработку на стройке. Это означало музыкальную школу. И не абы какую, а с классом фортепиано. И когда Оля, робко прикоснувшись к старому, расстроенному пианино в классе, сказала: «Кирюша, оно звучит грустно», он нашел объявление о продаже. Рояль. Пусть и б/у. Steinway. Цена – три его полных зарплаты со всех работ. Он продал папины часы, мамину шубу, которую она так берегла, занял у бывшего школьного учителя физики, который смотрел на него с немой жалостью. Рояль занял пол гостиной, став самым дорогим и самым нелепым предметом в их скромной квартире. Платья – только из «Беллы», дорогого детского бутика в центре. Чтобы не хуже, чем у одноклассниц из «хороших семей». Чтобы она не чувствовала себя ущербной. Чтобы ее не дразнили.
Он приходил домой за полночь, иногда под утро. Смертельно усталый, весь в цементной пыли, въевшейся в кожу так, что отмывалась только пемзой, с запахом пота, металла и дешевого мыла из общественной душевой на стройке. Иногда засыпал, не доев тарелку разогретых макарон, которые готовил на несколько дней вперед. Но всегда, всегда находил в себе силы, выковыривал из последних резервов бодрости, чтобы проверить ее уроки. Сидел рядом за столом под тусклым светом настольной лампы, превозмогая слипающиеся глаза, вчитывался в ее корявые буквы в прописях, решал с ней задачки по математике (такие простые для него, бывшего олимпиадника). Слушал ее болтовню – о новой подружке Маше, о злой учительнице по пению, о котенке, которого она видела во дворе. Смотрел, как ее глаза загораются, когда она рассказывает, и чувствовал, как стальная броня вокруг его сердца на мгновение теплеет. Это был его кислород. Его оправдание.
Оля росла. Хрупкий, вечно плачущий ребенок постепенно превращался в стройную, светловолосую девочку-подростка с огромными, теперь уже чаще смеющимися, глазами. Ее мир наполнялся красками: сложные гаммы на рояле (она действительно оказалась способной), грациозные па на танцах (балетная студия – еще одна статья расходов), шепотки с подругами по телефону, новые книги, яркие тетради. Она любила брата. Любила его редкие, настоящие улыбки, когда она получала пятерку или хорошо играла на концерте. Любила его теплые, грубоватые руки, когда он гладил ее по голове перед сном, сидя на краю кровати, уже почти засыпая сам. Любила чувство защищенности, которое он излучал, даже когда выглядел изможденным. Но иногда… иногда, особенно по мере взросления, приходил стыд. Тонкий, острый, как заноза, и невысказанный.
Яркий, солнечный день. Музыкальная школа имени Чайковского. Торжественный отчетный концерт. Оля выступила – сыграла небольшую пьеску Дебюсси. Не идеально, но мило, и зал захлопал. Она сияла, выходя из-за рояля в своем новом, купленном Кириллом к этому дню, голубом платье из тончайшего шифона. Оно струилось, делая ее похожей на маленькую фею. Она была окружена подругами, такими же нарядными, их ухоженными мамами в элегантных костюмах и дорогих духах, папами с камерами. Воздух был наполнен смехом, болтовней, запахом цветов и дорогой парфюмерии. Оля ловила восхищенные взгляды, чувствовала себя принцессой бала.