И тут она увидела его. Кирилл стоял у выхода из зала, в стороне от нарядной толпы. Он пришел прямо со стройки. Заляпанная белыми и серыми разводами спецовка была расстегнута, под ней виднелась серая, пропитанная потом роба. Лицо – землистое, с глубокими тенями под глазами, с белесыми разводами не до конца смытой пыли у висков и на шее. Волосы, когда-то аккуратно стриженные, теперь были длинными и неопрятными, торчащими из-под старой вязаной шапки, нахлобученной набекрень. В руках он сжимал прозрачный пакет из ближайшей кулинарии, из которого выглядывали два жалких, запотевших пирожка с капустой. Он высматривал ее в толпе, и когда их взгляды встретились, его лицо озарилось редкой, широкой, искренней улыбкой. Он помахал рукой, шершавой, с черными полосами под ногтями, с трещинами на костяшках пальцев.
«Олечка! Молодец! Здорово!» – крикнул он через зал, его хрипловатый голос резко выделился на фоне светского гомона.
Оля замерла. Она почувствовала, как все взгляды вокруг мгновенно сфокусировались на нем, а потом – на ней. Она увидела, как подруги Маша и Катя переглянулись, подавив смешки. Увидела, как мама Маши, элегантная дама в норковой шубке (даже в мае!), брезгливо сморщила тонко подведенный нос, словно уловила неприятный запах. Жаркий румянец стыда залил щеки Оли, докрасна. Она почувствовала себя обнаженной, опозоренной. Ее красивое платье вдруг показалось ей дешевой тряпкой.
«Кирилл, я… я с подругами, – пробормотала она, быстро пробираясь к нему сквозь толпу, стараясь не смотреть по сторонам. – Мы… мы пойдем в «Кофеманию». Ты не жди меня. Ладно?»
Его улыбка сползла с лица, как подтаявший снег. Глаза, только что светившиеся гордостью и радостью, потухли, стали пустыми и усталыми. Он молча, почти грубо, сунул пакет с пирожками ей в руки. Его пальцы, шершавые и холодные, на мгновение коснулись ее ладони.
«Ладно.… Кушай. Не задерживайся». Он резко повернулся и зашагал прочь, сутулясь еще больше, словно пытаясь, стать меньше, незаметнее, засунув свои «позорные» руки глубоко в карманы спецовки.
Оля стояла, сжимая теплый, запотевший пакет, глядя ему вслед. Стыд жгли щеки, как крапива. Почему? Почему он не мог переодеться? Почему не мог прийти в нормальном пальто, как другие папы? Почему он всегда выглядел таким… измученным, таким грязным? Она не понимала, не хотела понимать, что цена ее нарядного платья, ее урока с мистером Джонатаном, ее места в «Гелиосе» – это его грязная спецовка, его мозолистые руки, его ночные смены. Его труд был для нее абстракцией, далекой и неинтересной, лишь фоном ее собственного, растущего как на дрожжах, благополучия. Она отвернулась и пошла к подругам, стараясь улыбаться, сжимая пакет так, что пирожки превратились в лепешку.
Дома Кирилл молчал. Он скинул спецовку, отдраил руки под ледяной водой с куском хозяйственного мыла до красноты, до боли в трещинах. Сел на кухне, глядя в одну точку на закопченной стене. В голове стоял не грохот стройки, а ее голос: «Кирилл, я с подругами... Ты не жди». И взгляд той женщины в норковой шубке. Он не злился на Олю. Он понимал – она ребенок, ей важно мнение сверстников. Он злился на себя. За то, что опозорил ее. За то, что не смог быть «нормальным». За то, что его жертва была так очевидна и… неприглядна. Он взял со стола фотографию родителей. Молодые, улыбающиеся, полные надежд. «Простите, – прошептал он в тишину кухни. – Я не знаю, как быть лучше».
Годы текли, спрессованные в бесконечную череду рабочих смен, счетов за кружки и репетиторов, редких Олиных улыбок и все чаще – ее смущенного отвода глаз. Кирилл старел не по дням, а по часам. В тридцать он выглядел на сорок. Постоянная усталость ввалила глаза, прорезала глубокие складки от носа к подбородку, посеребрила первые нити в висках. Спина гнулась под невидимым грузом. Но он держался. Потому что пришло время главного испытания: Оля блестяще окончила лицей и поступила в престижный столичный вуз – МГИМО. Мечта. Ее мечта. Его новая гора.
Денег, конечно, не хватало. Совсем. Взнос за общежитие, первый семестр, комплект дорогущих учебников, «первоначальный капитал» для жизни в столице… Кирилл пошел ва-банк. Продал крохи, оставшиеся от родителей – бабушкины сережки, дедовый охотничий нож в серебряной оправе, даже мамино скромное обручальное кольцо (свое, отцовское, оставил – память). Занял денег у того же учителя физики и у прораба со стройки – мужика с виду сурового, но неожиданно откликнувшегося. Выбил себе сверхурочные на всех работах, работал по 16-18 часов в сутки, живя на чистом адреналине и дешевом кофе. Его кашель участился, в груди постоянно ныло, но он глушил все таблетками «от сердца», купленными в переходе.