И вот он стоял на перроне вокзала, провожая Олю в «Сапсане» на Москву. Она сияла, как новогодняя елка. Новое, стильное пальто, дорогая сумка, фирменный чемодан на колесиках – все куплено на него последние кровные. Ее глаза горели азартом, предвкушением новой, взрослой, красивой жизни, полной блестящих перспектив и интересных людей. Она была счастлива. Искренне, беззаветно счастлива в этот момент.
«Кирюш, спасибо тебе огромное! – обняла она его порывисто, пахну духами, которые он ей подарил на выпускной. – Я буду звонить! Часто! Обещаю!»
Он улыбался. Его улыбка была растянутой, напряженной, но в глазах светилась настоящая, глубокая радость за нее. Он погладил ее по спине, ощущая под ладонью дорогую шерсть пальто. Его пальцы, грубые, с вечными ссадинами и шершавой кожей, неловко зацепились за ткань. Она слегка, почти незаметно, отстранилась, поправляя рукав.
«Позвони, когда доедешь, – сказал он, быстро засовывая руку в карман старой куртки. – Деньги на карточку перевел. Не экономь. Ни в чем не нуждайся». Последние слова – эхо той давней клятвы.
«Спасибо!» – ее ответ был искренним, но взгляд уже бегал по перрону, искал ее купе, новых попутчиков. Она была уже там, в своем будущем.
Он остался на перроне, одинокий, маленький на фоне громады уходящего поезда. Шумная толпа провожающих рассосалась. Он стоял, пока красный хвост «Сапсана» не скрылся из виду, не растворился в дымке. Потом медленно повернулся и пошел к выходу. Его ждали стройплощадка (сегодня предстояло таскать плиты перекрытия), склад (разгрузка вагона с сантехникой), ночная смена на стоянке. И пустая квартира, где теперь не будет даже ее редкого смеха или звуков рояля. Тишина станет абсолютной.
Цена ее «красивой жизни» достигла новой высоты. Она росла с каждым днем, как снежный ком, выжимая из него последние соки, последние годы, последние крохи здоровья. Но он видел ее счастливые глаза в момент отъезда – полные надежды и предвкушения. И этого пока хватало. Пока в его опустошенном мире теплился этот отблеск ее солнца. Он вышел на привокзальную площадь, закурил дешевую сигарету, кашлянул глубоко, с хрипом. Плечи его под тяжестью невидимого груза сгорбились еще больше. Он зашагал к остановке маршрутки, ведущей на стройку. Обещание было выполнено. Она уезжала в будущее. Его будущее оставалось здесь. В пыли, в грохоте, в изнуряющей борьбе за каждый рубль, который полетит ей в Москву. Фундамент ее легкости был залит его потом, выложен кирпичами его усталости и укреплен стальной арматурой его воли. И этот фундамент теперь простирался далеко за горизонт, в тот самый город, куда умчался поезд, увозящий все, ради чего он жил.
Вечером, вернувшись с ночной смены сторожем (разгружать вагон после стройки и склада сил уже не было), Кирилл вошел в квартиру. Тишина ударила по ушам после уличного шума. Густая, тяжелая, как сироп. Он не стал включать свет в гостиной. Луна через немытое окно бросала призрачный серебристый квадрат на пол. В центре него, как немой укор, как символ абсурдной жертвы, стоял рояль Steinway. Его полированная черная поверхность тускло поблескивала в лунном свете. Кирилл подошел, провел ладонью по крышке. Пыль. Он не притрагивался к нему годами. Зачем? Он не умел играть. Это был памятник. Памятник ее детству, ее таланту, его безумию и его обещанию.
Он прошел мимо, в свою комнатку-каморку. Сегодня была пятница. Значит, завтра – двойная смена на стройке и ночь на складе. А послезавтра – перевод денег Оле. Он скинул грязную одежду, плюхнулся на жесткую кровать, не в силах даже умыться. Тело ныло, каждую мышцу сводило от усталости. В голове проносились обрывочные мысли: успела ли Оля доехать? Удобно ли ей в общежитии? Хватит ли денег? Не стыдно ли ей будет перед новыми, столичными друзьями за свои вещи? За своего брата-рабочего?
Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую пылью и потом. И вдруг, в полной тишине, ему отчетливо вспомнился звук. Не грохот стройки. Не визг «болгарки». А чистый, звенящий звук камертона из школьного кабинета физики. Звук, который он когда-то слышал так ясно. Звук другой жизни. Он зажмурился, пытаясь удержать этот образ: лаборатория, схемы, формулы на доске.… Но вместо этого перед глазами встали горы щебня, стопки кирпичей, лицо прораба, кричащего что-то сквозь грохот, и… ее смущенный взгляд у музыкальной школы. Цемент и позолота. Его реальность. Фундамент ее будущего, который он продолжал кропотливо, кирпичик за кирпичиком, возводить на руинах всего, чем он мог бы стать. Он уснул, так и не смыв с лица серую полосу строительной пыли, похожую на слезу.