Глава 3: Пустота в Старых Стенах
Тишина. Она поселилась в квартире после отъезда Оли не как гость, а как полновластная хозяйка. Сперва она была робкой, застенчивой, заползая в углы, оставшиеся пустыми после ее чемоданов. Но с каждым днем, с каждой неделей, с каждым месяцем ее отсутствия, тишина наливалась силой, густела, как патока, заполняя каждый сантиметр пространства. Она поглотила эхо ее шагов, ее смех, ее споры с подругами по телефону, звонкие гаммы рояля, даже скрип половиц под ее легкими шагами. Теперь ее нарушал только тяжелый, неуверенный шаг Кирилла, да мерное, навязчивое тиканье старых настенных часов в гостиной – тех самых, что когда-то висели в родительской спальне. Их металлический, слегка хриплый перезвон каждый час отмерял не время, а отсчет. Отсчет его одиночества. Отсчет его износа.
Кириллу было тридцать восемь, но выглядел он на все пятьдесят, если не больше. Годы каторжного, непосильного труда выжгли его изнутри, как пожар выжигает строение, оставляя лишь обугленный остов. Он страшно похудел. Костюм, купленный когда-то для Олиного выпускного в лицее (единственный приличный!), висел на нем мешком, подчеркивая острые плечи и впалую грудь. Кожа, вечно покрытая слоем пыли или потом, в редкие часы дома приобретала землистый, нездоровый оттенок, особенно заметный на впалых щеках и запавших висках. Вечные синяки под глазами, ставшие его визитной карточкой еще на стройке, углубились, посинели, превратившись в фиолетовые впадины, придававшие лицу выражение постоянной, глубокой усталости и нездоровья. Но главным бичом стал кашель. Сначала легкое покашливание по утрам, потом – надсадное, глухое клокотание в груди, не дававшее уснуть ночью, вырывавшееся приступами после малейшей физической нагрузки. Иногда в конце приступа на губах выступала розовая пена, которую он быстро смахивал тыльной стороной руки. Боль в спине, когда-то тупая и ноющая, теперь была острой, кинжальной, простреливающей при неловком движении. А в груди… в груди временами сжимало так, что перехватывало дыхание, как будто огромная, невидимая рука сжимала сердце в ледяном кулаке. Он глушил все это дешевыми таблетками «от сердца» и «от кашля», которые покупал оптом в переходе у метро. Они притупляли боль, но не лечили. Да и зачем? Лекарства стоили денег. А деньги… деньги были для Оли.
Работы стало катастрофически меньше. Силы, та самая стальная выносливость, что держала его на плаву все эти годы, иссякла. Стройплощадки требовали молодых, крепких, готовых таскать мешки и плиты по 12 часов. Ему все чаще отказывали, глядя на его изможденный вид и слушая хриплое дыхание. «Кирюха, да ты сам еле ходишь! Тебе б лечиться, а не кирпичи таскать!» – говорил прораб, старый знакомый, с редкой прямотой. Склад тоже предпочитал более расторопных. Он перебивался случайными подработками: разгружал вагоны с углем (после этого кашель становился черным и удушающим на несколько дней), мыл подъезды в соседних домах (унизительно, за копейки, но хоть что-то), чинил сантехнику или электрику у старушек-соседок за миску супа или сто рублей. Иногда брался за ремонт квартир – шпаклевал, красил. Но руки уже дрожали, зрение подводило – линии получались кривыми, краска ложилась неровно. Заказов становилось все меньше.
Квартира, которую он когда-то поддерживал в чистоте для Оли, теперь медленно погружалась в запустение. Пыль – толстым, бархатистым слоем – покрывала все поверхности: спинку дивана, где он теперь спал (свою кровать продал, чтобы отправить Оле деньги на зимнее пальто), стол, заваленный пачками старых счетов и квитанций на оплату ее учебы (он хранил все, как доказательство исполненного обещания), полки с книгами – его старыми учебниками по физике и ее детскими сказками. На кухне громоздилась гора немытой посуды – сил мыть ее после подработки не было. Окна, давно не мытые, пропускали тусклый, серый свет, делая комнаты похожими на аквариум с мутной водой. Он жил среди немых свидетелей прошлого: диван, на котором спала маленькая Оля, стол, за которым они делали уроки (теперь заваленный мусором), полка с ее старыми игрушками, покрытая паутиной и пылью. Рояль Steinway стоял в углу гостиной, как огромный, черный саркофаг, накрытый желтеющей простыней. Его полированная поверхность была матовой от пыли. Кирилл не прикасался к нему годами. Зачем? Звуки умерли здесь вместе с ее отъездом.