Единственной живой нитью, связывающей его с миром, с Олей, был старенький кнопочный телефон. Тот самый, который он купил ей в школу, а потом забрал себе, когда она уехала в Москву с новым iPhone. Звонки становились все реже, все короче, как будто батарейка жизни в нем самом садилась, и сигнал слабел.
Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь!
Звонок разрывал тишину, заставляя Кирилла вздрагивать. Он торопливо, роняя окурки с подоконника, хватал трубку. Голос его, обычно хриплый и глухой, на мгновение оживал, становился теплее:
«Оленька! Привет! Как ты?»
«Привет, Кирюш!» – ее голос звучал звонко, чуть с придыханием, фоном слышались городской шум, чужие голоса, музыка. «Всё супер! Ты не поверишь – защитила дипломную работу на «отлично»! Преподаватель сказал, что это один из лучших проектов за последние годы!»
«Молодец! Здорово! Я… я так рад за тебя!» – искренняя радость пробивалась сквозь усталость. Это был смысл всего. Ее успехи.
«Да, спасибо! Муж получил огромную премию! Прямо не знаем, куда девать! Хотим съездить на Мальдивы, представляешь? Белый песок, океан…»
«Мальдивы.… Да, это… это здорово. Поздравляю мужа». Он представлял это сияние счастья в ее глазах. Ради этого он жил.
«А ты как? Опять работал? Не надрывайся, старик! Отдыхал бы хоть иногда!» – ее голос звучал легкомысленно, беспечно. Слово «старик» резануло. Ему было тридцать восемь.
«Да я… ничего. Работаю понемногу. Не беспокойся. Деньги нужны?» – он автоматически тянулся к заначке в тумбочке – пачке потрепанных купюр, отложенных из последних подработок.
«Ой, ну что ты! У нас все есть! Спасибо! Ладно, мне бежать! У нас вечеринка у друзей по поводу моей защиты! Целую! Пока!»
Короткие гудки.
Он сидел, сжимая в руке теплый пластик трубки, еще несколько секунд слушая мертвые гудки. «Старик». «Надрывайся». «Вечеринка у друзей». Звуки веселья с того конца провода, реальные или воображаемые, ранили тишину его мира, как нож. Он ставил трубку на старую, заляпанную зарядку. Тишина смыкалась вновь, густая, липкая, давящая. Он брал со стола старую фотографию в деревянной рамке, покрытую слоем пыли. Стер ее рукавом. Оле лет семь, он – девятнадцать. Лето. Дача. Она сидит у него на плечах, заливается смехом, раскинув ручонки, как птичка. Он держит ее за ноги, смотрит в объектив, улыбается во весь рот. Молодой. Глаза горят азартом, жизнью, верой в будущее. Никакой землистости, никаких фиолетовых теней, никакой вечной усталости в уголках губ. Волосы светлые, чистые, не свалявшиеся от пыли и пота. Он гладил пальцем, шершавым и потрескавшимся, ее детское, сияющее радостью личико на фото. Его обещание было выполнено. Она ни в чем не нуждалась. Она была счастлива. У нее была своя жизнь – легкая, красивая, полная солнца, океанов, премий и вечеринок. Его жизнь… Его жизнь осталась здесь. В этой пыльной, затхлой квартире с немытыми окнами. В изношенном теле, которое предательски сдавало. В тишине, которую нарушал только его кашель и тиканье часов, отсчитывающих пустоту.
Иногда, сидя в полумраке на кухне над остывшей кружкой чая, он ловил себя на мысли: а что останется после него? Кому нужны его мозолистые, изуродованные работой руки? Его усталость, въевшаяся в каждую клетку? Его пустая квартира с пыльным роялем и коробкой детских рисунков? Его нереализованный талант физика, похороненный под грудой кирпичей и счетов? Ответа не было. Только тиканье часов. Отсчет. И холодное чувство абсолютной ненужности, проникавшее глубже любой усталости.
Однажды поздней осенью, возвращаясь с подработки (чинил протекающую крышу у соседки-старушки Марфы Петровны за тарелку щей и две сотни рублей), он почувствовал неладное. День был сырой, промозглый, с колючим ветром. Он тащил свою сумку с инструментами, тяжелую, как гиря. Поднимаясь по лестнице в свой пятый этаж (лифт сломался полгода назад, и чинить его не собирались), он на середине пролета между третьим и четвертым этажом вдруг ощутил резкую, жгучую боль в груди. Не просто сдавливание – а именно острое, пронзительное жжение за грудиной, как будто ему в сердце воткнули раскаленный нож. Он остановился, прислонившись к холодной стене подъезда. Дыхание перехватило. Мир поплыл перед глазами, закружился. В ушах зазвенело. Потерял равновесие, едва не упал, удержавшись за перила. Холодный пот мгновенно выступил на лбу, спине, ладонях. Паника, острая и слепая, сжала горло. Сердце.
Он судорожно, дрожащими руками, стал шарить по карманам старой телогрейки. Нашел! Пластиковый флакон с таблетками – те самые, дешевые, «от сердца». С трудом открутил трясущимися пальцами крышку, вытряхнул одну маленькую, нитратного цвета таблетку. Сунул под язык. Прижался лбом к холодной штукатурке стены, пытаясь дышать медленно, глубоко, как вспомнилось из какой-то телепередачи. Сердце колотилось бешено, неровно, выпрыгивая из груди, отдавая болью в левую руку и челюсть. Он стоял так, может, пять минут, может, десять – время потеряло смысл. Постепенно, мучительно медленно, жжение начало отступать, сменяясь глухой, ноющей болью и слабостью, разливающейся по всему телу, как теплая волна. Холодный пот стекал по вискам. Он чувствовал себя выжатым, опустошенным, старым. Очень старым.