– Вы не ушиблись? – спросил он испуганно, при виде ее падения с лошади став белее мела.
– О нет! Нисколько, – с наигранной бодростью сказала Энн, оправляя платье и стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло.
– Но как вы сюда попали?
– Ну вот, он убежал! – воскликнула она вместо ответа, следя глазами за Чемпионом, который, обойдя Джона, торжествующе затрусил дальше, в сторону Оксуэлла.
– А чья это лошадь, и как вы на ней очутились?
– Сейчас я вам все расскажу.
– Слушаю.
– Я… Нет, не могу вам этого сказать.
Джон пристально взглянул на нее и промолчал.
– А как вы попали сюда? – спросила Энн. – Это правда, что французы и не высаживались вовсе?
– Правда. Тревога была ложной. Я вам потом все объясню. У вас очень утомленный вид, вам нужно немного отдохнуть. Давайте посидим на этом пригорке.
Джон помог ей сесть и начал свой рассказ, но его рассеянный взгляд говорил о том, что мысли его все еще заняты ее таинственным появлением верхом на лошади.
– Мы прибыли в бедмутские казармы сегодня утром и должны простоять там все лето. Мне не удалось заранее сообщить об этом отцу. Однако слух о высадке французов не имеет к этому никакого отношения, и мы ничего об этом не знали, покуда на дороге не появились беженцы, но полковник сразу сказал, что слух ложный: Бонапарта даже нет сейчас в Булони. Я обеспокоился за вас – ведь эти слухи могли здорово вас напугать, – поэтому поспешил в Оверкомб, лишь только получил возможность покинуть казармы.
Энн слушала его, не проронив ни слова, вдруг покачнулась и обессиленно припала к его плечу. Поспешно оборотившись к ней, Джон увидел, что она в обмороке. Первым и естественным побуждением его было, разумеется, подхватить ее и прижать к себе. Поблизости не было даже воды, и он не мог придумать ничего лучшего, как заботливо и нежно держать ее в объятиях, пока не очнется. И, конечно, ничего более приятного он не мог себе и пожелать.
И снова перед ним встал вопрос: что же все-таки произошло?
Он ждал, когда Энн очнется, и смотрел на ее устало смеженные веки и два темных полукруга ресниц, опущенных на щеки, чья безупречная округлость сейчас больше, чем когда-либо, поражала своим совершенством, ибо привычный румянец уступил место призрачной бледности, и лицо Энн казалось прозрачным, как окружающий воздух. Крутые завитки волос на лбу и шее, обычно похожие на тугие спирали, развились во время ее бешеной скачки и висели свободными прядями. Долгие месяцы, проведенные с Энн в разлуке, Джон жил мечтой об этой встрече, и вот, охваченный благоговейным восторгом, наклонился и нежно ее поцеловал.
В ту же секунду Энн очнулась и пробормотала, проводя рукой по лицу:
– О, мистер Дерримен, никогда, никогда!
– Я так и знал, что тут без него не обошлось, – сказал Джон.
Энн открыла глаза, отстранилась и уставилась на него, а потом спросила дико озираясь по сторонам:
– Что со мной?
– Вы не совсем здоровы, дорогая мисс Гарленд, – дрожа от волнения, ответил Джон, взяв ее за руку.
– Я не больна, просто очень устала, – сказала Энн. – Давайте пойдем. Далеко ли отсюда до Оверкомба?
– Примерно с милю. Но скажите: ведь вас кто-то обидел, напугал? Кажется, я знаю кто: это Дерримен, и лошадь была его. Я прав?
Энн задумалась, потом сказала:
– Да, но пообещайте, что мы подумаем вместе, как лучше поступить, а пока вы не скажете ничего ни моей матери, ни своему отцу. Я не хочу их тревожить, и не дай Бог из-за меня разладятся деловые отношения, которые уже столько лет существуют между вашей мельницей и усадьбой.
Джон выполнил ее просьбу, и Энн поведала о своих приключениях. Кровь бросилась ему в лицо, пока она говорила, и, закончив, Энн прибавила:
– Ну вот, вы разгневаны. Только не натворите чего-нибудь ужасного, прошу вас! Не забывайте, что Фестус, вероятно, унаследует от своего дядюшки Оксуэлл, хотя с виду они как будто и не ладят, а мельница может перейти к Бобу, и им не следует враждовать друг с другом.
– Это верно: я ничего не скажу Бобу, но предоставьте мне разделаться с Деррименом. Где он может быть сейчас? Вероятно, отправился к себе? Я провожу вас до дому, а потом займусь им… Все будет тихо, спокойно… Увидите, он ни словом об этом не обмолвится.
– Вы просто усовестите его, хорошо? Быть может, он немного одумается тогда.
Они шли рядом, и Джон чувствовал себя наверху блаженства.
– Вообще-то я хотел разыскать вас, чтобы поблагодарить за ваше милое, чудесное письмо.