Когда Джон возвращался домой, светила луна, но примерно в миле от Оверкомба небо стало заволакивать тучами, и внезапно хлынул довольно сильный дождь. Приметив у дороги бревенчатый амбар на высоких каменных столбах и полагая, что гроза должна скоро пройти, Джон поднялся по ступенькам, шагнул за порог и стал в дверях, глядя на тусклую луну за пеленой дождя. Неожиданно он с удивлением заметил женскую фигуру, бежавшую очень стремительно, но не в сторону амбара, где можно было укрыться от дождя, а в открытое поле. Кто же это и куда бежит? Ответ на эти вопросы пришел, когда с противоположной стороны верхом на отцовской лошади появился его младший брат Боб. Женщина подбежала к нему, Боб соскочил с лошади и заключил ее в объятия. Они тесно прильнули друг к другу, не замечая яростно хлеставшего дождя, а лошадь стояла рядом и смотрела на них.
Трубач отступил в глубь амбара и бросился на груду пустых мешков, сваленных в углу: он узнал женщину – это была Энн. Из оцепенения его вывели голоса, доносившиеся из-под пола: голос Энн и его брата, которые, заметив наконец, что мокнут под дождем, укрылись под амбаром.
– Я была дома, – говорила Энн. – Мама и Молли уже давно вернулись. Мы все очень беспокоились о вас, и я вышла поглядеть, не возвращаетесь ли вы. О, Боб, я так рада, что вижу вас снова!
Джон мог бы слышать каждое слово этой беседы, которая продолжалась в таком же духе довольно долго, но заткнул уши. Однако парочка никак не спешила уходить, а Джон вовсе не хотел, чтобы его увидели. Надежда, которую он лелеял, которой жил больше полугода, развеялась в единый миг, и все же он понимал, что протестовать не только бесполезно, но и жестоко. Ведь это его собственные усилия привели к тому, что произошло. Предоставь он Боба судьбе, и он уже давно был бы женат на другой.
Дождь стал утихать, и влюбленные покинули свое убежище. Джон смотрел им вслед: поля в пронизанной лунным светом туманной дымке, и эти две фигуры – словно гравюра на металле… Боб одной рукой обнимал Энн за талию, другой вел в поводу лошадь. Когда они скрылись за откосом, трубач вышел из амбара и направился домой, шагая еще медленнее, чем они. И пока он шел, выражение отчаяния на его лице мало-помалу уступило место спокойной решимости. Впервые в жизни в своих отношениях с близкими ему людьми он избирал путь притворства и обмана: отныне он должен был привыкнуть скрывать свои истинные мысли и приучить к этому свое лицо и свой язык. И хотя никто не мог видеть его сейчас, он даже походке своей старался придать некоторую небрежность и залихватски сбивал хлыстом головки дикой петрушки, как делал, бывало, раньше, когда впервые надел военную форму и жизнь казалась ему увлекательной и манящей.
Так, основательно замаскировав свои горестные мысли, он спустился к мельнице следом за влюбленными, порой, словно невзначай, поглядывая на мокрую дорогу и замечая, как неизменно близок отпечаток маленькой ножки Энн к отпечатку ноги Боба, как послушно и точно следуют башмачки за сапогами. Но, приблизившись к дому, он высоко вскинул голову и так молодцевато подошел к крыльцу, что звон его шпор разнесся по всему двору.
Все были уже дома, но он весело воскликнул первый, опережая их приветствие:
– А, Боб, я все время думал о тебе! Как, черт побери, ты себя чувствуешь, мой мальчик? Эти разбойники-французы так и не сунулись к нам, в конце концов. Вот мы и опять все вместе, целы и невредимы!
– Благодарение Всевышнему, он не оставил нас своим попечением, – радостно сказала миссис Лавде. – Да, всегда и везде мы в руках Божьих.
– Что верно, то верно! – подтвердил мельник, все еще ослеплявший окружающих неистовым великолепием своего мундира. – Ну а теперь надо по этому случаю выпить.
– Выпить нечего, – сказал Дэвид, с сокрушенным видом выступая вперед.
– Как так нечего? – удивился мельник.
– Когда я побежал в церковь за пикой, чтобы защитить нашу родину от Бонапартишки, то сначала повытаскивал все затычки из всех бочек, хозяин. «Черт с ним, пусть пропадает!» – подумал я. Раз уж не достанется нам, так пусть не достанется ни ему, ни его солдатам.
– Как же ты мог это сделать, пока еще не был уверен, что он высадился! – спросил мельник, ошеломленный этим сообщением.
– Да, черт побери, я был уверен, что он высадился! – сказал Дэвид. – Я бы скорее дал храм Божий разрушить, чем пролил доброе вино! Но откуда же мне было знать?
– Ну и дела! Все одно к одному, и, похоже, этот день обойдется мне недешево! – сказал мельник, торопливо спускаясь в погреб, пол которого на несколько дюймов был залит вином.