– Нет, что ни говори, а я не создан для того, чтобы киснуть здесь ради удовольствия сорок раз на дню лицезреть некую девицу и позволять ей лицезреть себя – ох и глаза же у нее, прости господи! – да ждать, пока вербовщики напомнят мне о том, что я позабыл свой долг. Я, английский моряк, должен поставить на себе крест? Ну, это мы еще посмотрим!
А затем он попадал под магнетическое действие глаз Энн, а они были так неотразимо прекрасны и именно теперь становились все прекраснее (так ему, во всяком случае, казалось), и его намерение послужить отечеству слабело, тая как воск, и он откладывал еще на день осуществление своих планов. Энн замечала это борение между любовью и долгом и, испытывая смертельный страх перед опасностями морских сражений, пускала в ход все свои чары, дабы заставить Боба отказаться от крепнущего в нем намерения. Она заглядывала к нему по утрам на мельницу, надев самое очаровательное из всех своих матине, оканчивающееся оборочкой чуть ниже талии и с необыкновенным изяществом отделанное кружевами у ворота и на груди, а чуть позже уже появлялась в новой шляпке, кокетливо украшенной букетиком первоцветов; в воскресенье же она прохаживалась перед ним в лимонного цвета башмачках, которые выглядывали из-под ее подола, как два желтых птенчика.
Но туалеты были лишь самой ничтожной из приманок, которыми она пользовалась, чтобы пригвоздить Боба к месту. Она была нежна с ним, как никогда, давала ему разные мелкие поручения по саду и распевала по всему дому, чтобы домашний очаг не казался ему унылым. Это нарочитое пение давалось Энн нелегко, и потом ей становилось вдвойне грустно. Когда же Боб спрашивал ее, что случилось, она отвечала:
– Ничего. Просто я думаю о том, как вы огорчите вашего отца, если противу его желания осуществите свой недобрый замысел – уйдете в плавание и покинете мельницу.
– Да, – в замешательстве соглашался Боб, – это его огорчит, я знаю.
И зная также, как это огорчит и Энн, он снова откладывал свое решение, и так проходила еще неделя.
За эти дни Джон ни разу не наведался на мельницу. Казалось, мисс Джонсон поглощала все его время и помыслы. Боб частенько над этим подтрунивал: «Вот хитрец! Когда Матильда приехала сюда, чтобы выйти за меня замуж, он ведь притворился, будто она недостаточно хороша для меня, а на самом деле, оказывается, просто хотел заполучить ее сам. В толк не возьму, как только удалось ему уговорить ее уехать!»
У Энн не было оснований разубеждать возлюбленного, и она молчала, но в душу ее не раз закрадывалось сомнение. Однако, сомневаясь в том, что у Джона были раньше какие-то виды на Матильду, она впала в другую ошибку: решила, что Джон раскаялся в своем несправедливом отношении к этой особе, пожалел ее, и это чувство постепенно переросло в любовь.
– А ведь Джон прежде-то был самый что ни на есть простодушный малый на свете, – размышлял Боб. – И вот – сыграл со мной такую штуку! Черт побери, я бы ему это нипочем не спустил, если бы, потеряв Матильду, не приобрел кое-что получше! Да только она никогда не снизойдет до него – очень уж высокого мнения о себе, Боюсь, ему придется вздыхать понапрасну!
Но если Боб говорил об этом с сожалением, сочувствуя брату, то Энн не разделяла его взглядов. Она не подозревала о совершенном Матильдой предательстве и не верила сплетням о ее сомнительной добродетели, но тем не менее эта женщина была ей несимпатична.
– Быть может, это не так уж плохо, если он и повздыхает понапрасну, – сказала она. – Впрочем, я не желаю ему зла. Его поступки, хоть для меня и совершенно непостижимые, сыграли мне только на руку. – И она с улыбкой устремила взгляд своих прекрасных глаз на Боба.
А вот его одолевали сомнения.
– Джон, верно, думает, что я теперь здорово на него обижен и не захочу встречаться с ним, потому что разгадал его игру. А я вовсе не такой обидчивый. Я – моряк, а на флоте умеют ценить хорошую шутку. Надо мне повидаться с ним.
Собираясь навестить брата, Боб кое-что придумал. Это сразу покажет Джону, что он прощен, рассеет все его сомнения. Поднявшись к себе в комнату, он достал из ящика небольшой пакетик, в котором хранился завиток волос мисс Джонсон, подаренный ею Бобу как-то в период их недолгого знакомства. Боб только сейчас вспомнил о его существовании.