Он пошел попрощаться с Энн, и лицо его при этом так сияло, что она сразу поняла: он захвачен какой-то идеей, – и спросила, чему это он так радуется.
– А вот этому, – сказал Боб, хлопнув ладонью по нагрудному карману. – Здесь у меня локон, который подарила мне Матильда.
Энн остолбенела – даже рот слегка приоткрылся.
– Я собираюсь подарить его Джеку – он, конечно, подпрыгнет от радости до небес! И это лишний раз подтвердит, что я охотно уступаю ему Матильду, пусть она и очень недурна.
– А вы с ней увидитесь сегодня? – неуверенно улыбнулась Энн.
– О нет… разве что случайно.
Добравшись до городского предместья, Боб направился прямо к казармам, и ему посчастливилось сразу разыскать Джона в левом крыле этого прямоугольного здания. Джон очень обрадовался, увидав брата, но, к удивлению Боба, не спешил проявить какие-либо признаки мучительного раскаяния и тем дать ему повод произнести подготовленную речь, в которой он великодушно его прощал. Поняв, что трубач не собирается говорить об интересующем его предмете, Боб решил затронуть эту тему сам.
– Я тебе тут подарочек принес, которому ты будешь наверняка до смерти рад, – сказал он, когда они уселись у открытого окна, выходившего в огромный квадратный двор казармы. – Мне это теперь ни к чему, и давно бы следовало передать тебе, да как-то не приходило в голову.
– Спасибо, Боб, а что это такое? – рассеянно спросил Джон, задумчиво глядя во двор на неуклюжих новобранцев, пытавшихся постичь искусство строя.
– Это локон некой дамы.
– Вот как? – оживился Джон, мгновенно перестав витать мыслями в пространстве и слегка покраснев. Неужто Боб и Энн поссорились?
Боб вытащил из кармана пакетик и открыл его.
– Черный? – не сдержав удивления, воскликнул Джон.
– Конечно… Куда уж черней.
– Чей же это?
– Как чей? Матильды.
– Ах, Матильды!
– А чей же ты думал?
Вместо ответа трубач зарделся, как утренняя заря, и отвернулся к окну, чтобы скрыть смущение.
Боб тоже примолк и в недоумении уставился в окно. Прошло еще несколько минут, Боб встал, подошел к брату и, положив руку ему на плечо, сказал, дрогнувшим голосом:
– Ты добрый малый, Джон. Теперь я все понял.
– Да ерунда! – торопливо пробормотал тот.
– Ты делал вид, будто увлечен Матильдой: боялся, что я стану корить себя за то, что отбил у тебя другую… А я и вправду отбил, только сам того не ведая.
– Какое все это имеет значение?
– Ну как же! Вот уже который месяц ты страдаешь по моей вине, через мою беспечность и тупость! Знаешь, Джон, дома у нас все как-то уверились, что ты о ней больше не думаешь, не то я бы нипочем так не поступил.
– Будь ей верен, Боб, и забудь обо мне. Она принадлежит тебе. Она тебя любит. Я не могу притязать на ее любовь и совершенно ничего для нее не значу.
– Нет, Джон, она очень расположена к тебе. Так же, как все. И не заявись я и не встань тебе поперек дороги… Мое возвращение домой принесло одни беды! Я не должен был оставаться здесь. Корабль – мой дом, и зачем только я его покинул!
Трубач постарался обратить мысли Боба на другой предмет. Боб сначала слушал его невнимательно и отвечал невпопад, а потом уже и сам, по-видимому, не прочь был поговорить о чем-нибудь другом. Он отказался от своего первоначального намерения вернуться домой вместе с Джоном и, выйдя из казармы, повернул к югу и бродил по городу, пока не решил, как ему следует поступить.
Было уже начало сентября, но приморская резиденция короля сохраняла свой летний облик. Когда Боб проходил мимо Глостерского замка, появилась королевская купальная кабина, и Боб от нечего делать остановился поглядеть. Как только кабина въехала в воду, группа разряженных мужчин со скрипками, виолончелями, тромбоном и барабаном забралась в другую кабину, уже стоявшую наготове, и эта тоже покатила навстречу волнам вслед за королевской. Сначала ничего не было слышно, кроме слабого шума прибоя, а затем из второй кабины донесся такой оглушительный грохот и треск, что, казалось, дощатые переборки, того и гляди, развалятся на части. Это музыканты, набившиеся в кабину, как сельди в бочку, грянули что есть мочи «Боже, храни короля», когда голова его величества появилась над водой. Боб снял шляпу и простоял так весь концерт, который был задуман и осуществлен почтенными горожанами как приятный сюрприз для Георга III и – принимая во внимание некоторую необычность обстановки – был если не с восторгом, то достаточно снисходительно принят монархом, с которого ручьями текла вода.