Глава 35
На сцене появляется незнакомый матрос
Обычная летняя суета понемногу улеглась, и последние две недели сентября протекали сравнительно тихо. А в начале октября королевское семейство покинуло курорт, и почти одновременно с ним снялся с места и немецкий легион вместе со всей артиллерией. Но драгуны все еще оставались в своих казармах в предместье города, и Джон Лавде приносил Энн каждый номер газеты, который ему удавалось где-нибудь раздобыть, особенно если в нем содержались какие-либо сведения о находящихся в плавании судах. Благодаря этому встречи их участились, и Джону в эти минуты порой приходилось нелегко: он испытывал неловкость и смущение, ибо не умел кривить душой, а должен был скрывать от Энн свою к ней любовь.
Интересы Энн не были теперь ограничены узким миром Оверкомба и близлежащего городка – они становились поистине общеевропейскими, но в течение всего октября о Нельсоне и его флоте, блокировавшем Кадис, не поступало никаких сообщений. По адресу Бонапарта отпускались обычные шутки – и с особенным удовольствием после того, как стало известно, что вся французская армия показала спину в Булони и отступила к Рейну. Затем стало известно о продвижении Бонапарта через Германию и вступлении в Австрию, но о «Виктории» не было ни слуху ни духу.
В начале осени Джон пришел с вестью, которая напугала и ошеломила Энн: австрийский генерал Макк сдался в плен со всей своей армией. Снова стали возрождаться прежние опасения, ожил страх перед вторжением неприятеля.
«Не утомленный ожиданием предстанет теперь перед нами тот, с кем нам предстоит сразиться, а окрыленный только что одержанной им победой», – писала газета. Впрочем, эти столь унылые напевы к концу той же недели сменились другими, звучавшими уже в мажорном тоне. В тот самый день, когда армия генерала Макка слагала знамена к ногам победителя, Боб Лавде и его товарищи нанесли Бонапарту такой удар, который навеки сокрушил его морскую мощь. На четвертый день после получения печальных известий о событиях в Австрии капрал Тьюлидж прибежал на мельницу сообщить о том, что в понедельник в одиннадцать часов утра в Фальмут прибыл лейтенант Лапенотьер со шхуны «Пикл» с донесением о морской победе и что все почтовые кареты на дороге между Уэссексом и Лондоном испещрены сделанными мелом надписями: «Великая победа!», «Ура! Ура!» – и другими в том же духе и весь народ в Оверкомбе в страшном волнении и жаждет узнать подробности.
В пятницу после полудня появился Джон и принес самые достоверные вести о Трафальгарской битве и смерти адмирала Нельсона. Капитан Гарди остался жив, хотя был на волосок от гибели: выстрелом сбило пряжку с его башмака. Прошел слух, что самое кровопролитное сражение разгорелось на борту «Виктории», однако списки убитых и раненых еще не были опубликованы – известно было только приблизительное количество жертв на некоторых кораблях.
Все небольшое семейство мельника проводило дни в мучительной неизвестности и в самом напряженном ожидании. Джон наведывался на мельницу каждый день, но прошло больше недели, прежде чем новые вести достигли Англии, но и эти сведения были очень скупы: стало известно только, что тотчас после сражения на море разыгрался шторм и многие трофеи погибли. Энн молча внимала этим сообщениям: лицо ее оставалось непроницаемым, но какой-то внутренний голос, казалось, нашептывал ей в уши, что Боба больше нет в живых. Мельник Лавде снова и снова ездил в Постхем к сестрам капитана Гарди узнать, не получили ли они каких-либо более надежных известий, чем эти случайно долетавшие до мельницы слухи, однако в семействе капитана также ничего не было известно, и никто не мог развеять тревоги мельника. А когда в конце ноября адмирал Коллингвуд опубликовал наконец список убитых и раненых, это ничем не помогло семейству Боба Лавде, так как в списке стояли лишь имена офицеров; друзьям же и близким рядовых матросов и солдат морской пехоты предоставлялось в то доброе старое время право узнавать о понесенных ими утратах любыми имевшимися в их распоряжении способами.
Чем сумрачнее и короче становились зимние дни, тем больше укоренялась в душе Энн уверенность в гибели Боба. Он был не из числа тех осторожных людей, которые не станут подвергать себя ненужному риску, а уже стало известно, что команда корабля «Виктория» потеряла сто пятьдесят человек убитыми и ранеными. Кто бы ни заглянул в эти дни в комнату Энн, он мог убедиться в том, что ее излюбленным чтением стала «Погребальная служба для тех, кто скончался в открытом море», начинавшаяся словами: «Мы предаем его тело глуби морской». В начале декабря несколько кораблей, овеянных славой победителей, возвратились в свой порт, но «Виктории» среди них не было, и многие считали, что этот благородный корабль, обессиленный жестоким сражением, затонул во время разыгравшегося вслед за битвой шторма. Так думали до тех пор, пока в городе и в порту не пронесся слух, что корабль этот видели в Ла-Манше. А через два дня «Виктория» вошла в Портсмутскую гавань.