После этого в газетах стали появляться письма оставшихся в живых моряков, однако от Боба не промелькнуло ни единой весточки, хотя Джон, продолжая неизменно приносить Энн газеты, неустанно следил за всеми сообщениями. Иной раз Джону приходило на ум, что брат его, быть может, цел и невредим, но, верный своему намерению отказаться от Энн и оседлой семейной жизни, сознательно не торопится сообщить о себе. Если это было действительно так, то Боб, по мнению Джона, поступал крайне опрометчиво: ведь достаточно было взглянуть на прекрасное лицо его жертвы, чтобы понять, как тяжко ей это состояние неизвестности, да и вся семья жила в постоянной тревоге.
Был погожий декабрьский день. Первый снежок только что лег на землю, и ветви яблонь в саду мельника обросли с одного боку белым пушком, хотя на верхушках более молодых деревцов еще трепетали последние листья. Какой-то невысокого роста человек в форме моряка королевского военного флота отворил калитку во двор мельницы и направился к дому. Но, увы, это был не Боб. Мельник поспешил выйти к нему навстречу и провел его в комнату, где уже собралось все семейство: Джон, миссис Лавде и Энн.
– Я с «Виктории», – сказал матрос. – Меня зовут Джим Корник. Ваш парень жив-здоров.
Все лишились дара речи, не в силах выразить свою радость и благодарность за принесенную весть; у старика мельника слезы выступили на глазах, и он отвернулся, чтобы справиться с охватившим его волнением, а Энн, которая сначала порывисто вскочила со стула, упала на него снова, словно не могла устоять на ногах, – столь бурный охватил ее восторг, заставив затрепетать с головы до пят.
– Я прибыл из Спитхеда в Постхем, – продолжал матрос, – а теперь направляюсь к своему отцу в Бедмут.
– А! Я знаю вашего отца – старого Джеймса Корника, – воскликнул трубач.
Старик Корник был тот самый моряк, который перевозил Энн на своем баркасе из Портленд-Билла через залив.
– Так у Боба нет ни царапины?
– Ни царапины, – подтвердил матрос.
Мельник бросился похлопотать об угощении для гостя, а Энн, жарко зардевшись, отошла в глубину комнаты. Безмолвно покачиваясь в кресле-качалке, она казалась в эту минуту живым воплощением безмятежного счастья и довольства. Она прислушивалась к словам моряка и утопала в волнах блаженства, которые уносили ее куда-то в лучезарную даль. Моряк и Джон продолжали беседу.
– Бобу пришлось крепко поработать, чтобы забаррикадировать клюзы перед боем, и наш капитан, да и сам адмирал, оба были очень им довольны. Когда адмирал уже поднимался по лестнице на шканцы, капитан что-то сказал Бобу, но я в это время находился чуть подальше, возле пушки, и не разобрал, что такое он ему сказал. Когда адмирала ранили, Боб увидел, как он покачнулся, и, подхватив его, отнес с помощью других матросов в кубрик. А потом он и еще несколько ребят перепрыгнули на палубу французского корабля, и все они были там, когда француз спустил свой флаг. Как они сражались, этого я сказать не могу, потому что ветер тут как раз упал, и в тучах дыма ничего нельзя было разглядеть. Но только все говорят о Бобе, и похоже, его произведут в офицеры.
Тут Джим Корник прервал свой рассказ, чтобы отхлебнуть глоток вина, и стало слышно, как Энн, замечтавшись в своем углу, что-то тихонько напевает про себя. Когда беседа между матросом, Джоном Лавде и мельником возобновилась, из глубины комнаты время от времени продолжали доноситься приглушенные напевы.
– A y нас тут болтали, будто «Викторию» разнесло в щепы, – сказал мельник.
– Разнесло в щепы? Поглядели бы вы тогда на этот корабль, так, пожалуй, сказали бы то же самое! Да, черт побери, он был совсем как старое корыто: в боках пробиты бреши, в вельсах застряло пушечное ядро, а паруса больше походили на силок для птиц! Весь обратный путь мы шли с фальшивой фок-мачтой, а кровь на палубах нельзя было отдраить ни горячей водой, ни холодной… Наш капитан только чудом уцелел, да и многие другие тоже; у капитана выстрелом сорвало с башмака пряжку: срезало, как бритвой, – но вы бы видели, какое у него было лицо в разгар битвы – прямо как выкованное из железа.