Энн, задумчиво глядя в глубь сада, едва заметно покачала головой.
– Я иначе смотрю на это.
– Но вы чувствуете себя теперь совершенно свободной, не так ли?
– Совершенно свободной! – повторила она подчеркнуто высокомерным тоном, а затем, опустив глаза, проговорила с расстановкой: – Да, я совершенно свободна. Но вы ведь не свободны?
– С чего вы взяли, что я не свободен?
– А мисс Джонсон?
– О… Эта женщина! Вы же знаете не хуже меня, что все это было притворством, и я ни единой секунды и не помышлял о ней.
– Я подозревала, что это просто игра с вашей стороны, но не была в этом уверена.
– Все это теперь не имеет никакого значения, Энн. Я хочу облегчить вашу жизнь, отвлечь вас от горестных мыслей, вознаградить, насколько это возможно, за недостойное поведение моего брата. Если вы не можете полюбить меня, будет достаточно вашего доброго отношения. Я прикидывал и так и этак, тысячу раз обдумывал все со всех сторон, не один месяц думал я об этом и, наконец, пришел к убеждению, что поступлю правильно, если поговорю с вами. Я уверен, что не обижаю этим Боба. По отношению к нему мы с вами совершенно свободны в своих поступках. Не будь я в этом уверен, ни единым словом бы не обмолвился. Отец хочет передать мне мельницу и будет счастлив, если вы подадите мне хоть маленькую надежду. Все в доме пошло бы по-иному, если бы я был хоть чуточку небезразличен вам.
– Вы очень великодушны и добры, Джон, – проговорила Энн, и крупная слеза скатилась по ее щеке на ленту шляпки.
– Нет, это неверно. Боюсь, что как раз напротив, – возразил Джон, глядя куда-то в сторону. – Ведь это будет прежде всего большое счастье для меня… Но вы не ответили на мой вопрос.
Она подняла на него глаза и с вымученной улыбкой сказала.
– Я не могу, Джон! Никак не могу. Обещайте исполнить то, о чем я вас попрошу.
– Что именно?
– Я хочу, чтобы вы сначала пообещали… Да, я знаю, что не имею права так поступать, – добавила она с кроткой мольбой, – и все же обещайте!
А Джону было уже все равно: он чувствовал, что для него все кончено, – поэтому он бесстрастно сказал:
– Обещаю.
– Вы не должны больше говорить со мной об этом – никогда-никогда, – постаралась сказать как можно мягче Энн.
– Хорошо, – пообещал Джон, – хорошо. Дорогая Энн, вы не считаете, что я поступил малодушно или нечестно, заговорив об этом снова?
Энн без улыбки посмотрела ему в глаза и тихо проговорила:
– Вы поступили совершенно естественно и нормально. И я тоже, мне кажется.
Джон спросил:
– Вы не станете теперь бояться меня и избегать? Я сдержу слово и больше не буду докучать вам.
– Спасибо, Джон, но вы не должны думать, что докучаете мне, – это совсем не так.
– Я был слепой дурак, это ясно: заставлял вас страдать и не понимал этого. Такова моя участь, должно быть. Чем сильнее любишь женщину, тем больше делаешь ошибок и приносишь ей страданий, чем тот, кто любит меньше.
Энн сложила руки на коленях и ответила негромко, потупив взор:
– Никто на свете не любит меня так, как вы, Джон, и нет на свете человека, который был бы более достоин любви, чем вы, и все же я не могу любить вас по-настоящему. – И, подняв к нему глаза, она добавила: – Но я такого высокого мнения о вас, что постараюсь, насколько смогу, больше думать о вас.
– Ну что ж, это уже кое-что, – улыбнулся Джон. – Вы сказали, чтобы я не поминал больше вам об этом. Как долго будет длиться этот запрет?
– Вот это уже нечестно, – заметила Энн и ушла, оставив его одного.
Прошло около недели. И как-то ввечеру мельник вошел в комнату Энн: твердая, решительная поступь его словно говорила о том, что и дух его исполнен решимости.
– Очень я порадовался, голубка моя, – начал он с многозначительной улыбкой, – когда взглянул на прошлой неделе в окно и кое-кого там увидел. – И он кивнул в сторону сада.
Энн с искренним недоумением осведомилась, кого же это он увидел.
– Да тебя с Джоном в саду вдвоем, – сказал мельник и нежно погладил ее по плечу. – Уж как я буду рад, девочка моя, если ты полюбишь его вместо этого ветреника капитана Боба.
Энн покачала головой, не то чтобы резко отвергая его предположение, а скорее проявляя безучастие к затронутому вопросу.
– Разве это невозможно? Ну, признайся! – гнул свое мельник.
Энн вскинула голову и, горько рассмеявшись, с нетерпеливым укором воскликнула:
– Как вы все мне досаждаете! Вы заставляете меня чувствовать, что я поступаю очень скверно, не исполняя вашей воли и оставаясь верной… верной тому… – Но произнести последнее слово у нее не хватило сил. – Почему вам так этого хочется?