– Джон самый надежный, самый положительный малый из всех, кто когда-либо носил драгунский мундир и трубил в трубу, и я всегда считал, что с ним ты будешь счастливее, чем с Бобом. Теперь я задумал передать ему свое дело – довольно уж он пошатался по свету, пусть поживет спокойно, – но тут очень многое зависит от тебя, и я должен знать, как ты решишь судьбу этого бедняги. Но помни, голубка, я не хочу принуждать тебя, просто спрашиваю.
Энн искоса взглянула на мельника из-под длинных полуопущенных ресниц, в задумчивости постукивая пальчиками по корсажу, и пробормотала:
– Я не знаю, что вам ответить.
И все же эти разговоры не могли не произвести впечатления на восприимчивую и совестливую душу Энн. Тому же содействовал и случай – небольшое событие, которое произошло как-то осенним вечером, когда Джон наведался на мельницу попить чайку. Энн на низенькой скамеечке сидела у камина, обхватив руками колено. Джон только что опустился на стул за ее спиной, а миссис Лавде наливала в чайник кипяток из котелка, висевшего почти над головой Энн. Неожиданно котелок перевернулся. Однако Джон успел вскочить со стула и защитить руки Энн и драгоценное колено, которое они обнимали, от кипящей ключом воды, подставив под кипяток свои руки. Миссис Лавде тотчас водворила котелок на место, но руки преданного трубача уже были обварены.
Энн вздрогнула всем телом, словно внезапно пробуждаясь от глубокого сна: она, кажется, даже не заметила, что Джон сидел позади нее, – и воскликнула, взглянув на его руки:
– Что вы наделали, Джон, бедняжка! И все это ради меня!
При этих словах Джон мучительно покраснел и, легонько проведя пальцем по тыльной стороне руки, с которой клочьями слезала обваренная кожа, сказал:
– Немножко обварился, вот и все.
– Нет, вы ужасно обварились, а на меня ни единой капли не попало!
Энн взглянула в его доброе, открытое лицо, и в глазах ее появилось выражение, какого он никогда не замечал прежде, а когда миссис Лавде принесла мазь и бинт, взялась за дело сама. От прежней застенчивости не осталось и следа: заботливо и старательно наложив повязки, Энн осталась сидеть рядом с Джоном, а когда они прощались, сказала то, чего не говорила еще никогда:
– Приходите опять поскорее!
Итак, это новое доказательство безграничной преданности Джона – а их и раньше было немало – перевесило наконец чашу весов. Характер Джона, проявившийся в этом поступке, произвел глубокое впечатление на Энн. Она не могла не восхищаться удивительным постоянством, с которым он следовал за своей путеводной звездой, тем более что этой звездой была она сама. И все чаще и чаще Энн стала задумываться над тем, как могла она так упорно отклонять все его ухаживания, еще прежде чем появился Боб и воскресил ее детские мечты, оживил воспоминания, успевшие к тому времени сильно потускнеть. Почему же не может она, в конце концов, доставить радость мельнику и склониться на мольбы Джона? Она сделает счастливым весьма достойного человека, а в жертву будет принесена только ее недостойная особа и ее будущее, которое все равно не сулит ей больше никакой радости. «А Боб?.. Что ж, женщина, которая его полюбит, достойна только сожаления», – с негодованием думала Энн, и сумела, в конце концов, убедить себя в том, что этой женщиной может оказаться кто угодно, только не Энн Гарленд.
С этой минуты Энн повеселела и с подчеркнутой шутливой беззаботностью старалась показать, что гордость и здравый смысл одержали победу над нежными чувствами и воспоминаниями. Начало этому было положено еще в тот миг, когда, узнав о неверности Боба, она так вызывающе запела.
Джон, как и следовало ожидать, тотчас снова появился на мельнице, привлеченный божественной улыбкой Энн, впервые подаренной ему, и словами, которые эту улыбку сопровождали. И Энн, вместо того чтобы заниматься повседневными делами и устремляться то вверх по лестнице, то вниз, то спешить куда-то в другую комнату, то исчезать где-то в углу и появляться всюду, только не там, где находился в эту минуту Джон – ибо именно так вела она себя прежде, – теперь сидела возле него, не порываясь никуда скрыться, всячески старалась поддерживать оживленную беседу и всемерно давала ему понять, что он наконец заслужил ее благосклонность.
Был погожий день. Они вышли из дому, и Энн присела на покатый каменный выступ окна.
– Как добры вы стали ко мне последнее время, – сказал Джон, стоя возле нее в ослепительном ореоле солнечных лучей, отраженных от каменной стены дома, и сияя улыбкой. – Мне кажется, вы сегодня остались дома после обеда ради меня.