Когда наконец они добрались до дома и усталая Энн упала на скамейку возле крыльца, то прежде всего попыталась скинуть башмаки. Оказалось, что это не так просто, но Джон не двинулся с места, продолжая постукивать хлыстом по листьям плюща, оплетавшим стену.
– Мама! Дэвид! Молли!.. Кто-нибудь, подите сюда, помогите мне снять эти грязные башмаки! – закричала Энн. – Неужели никто не может мне помочь!
– Простите, – уныло пробормотал Джон, с неописуемой медлительностью приближаясь к ней.
– О, без вас-то уж я точно обойдусь. Пусть лучше мне поможет Дэвид, – отрезала Энн, увидав появившегося из дома старика, который тут же, в мгновение ока, освободил ее от несносных башмаков.
Столь внезапный переход от обожания к полнейшему безразличию весьма удивил Энн. Поднявшись к себе, она подбежала к зеркалу и с испугом вгляделась в свое хорошенькое личико: уж не произошла ли с ним какая-то ужасная перемена, лишившая его навсегда былой привлекательности. Однако единственная перемена, которую ей удалось обнаружить, заключалась в том, что лицо ее после прогулки стало еще свежее.
– Подумать только! – сказала Энн своему отражению. Впервые за все их знакомство она всю неделю оказывала Джону поощрение, а он дал ей почувствовать, что ее старания тщетны. – Ах, верно, он просто не понял! – безмятежно успокоила себя Энн.
Когда Джон появился на мельнице снова, то, к немалому изумлению Энн, принес с собой газеты, чего не делал уже давно, и она поспешила заявить:
– Газеты мне не нужны.
– Сегодня очень много места отведено нашему флоту; правда, напечатано мелким шрифтом.
– Меня эти сообщения больше не интересуют, – холодно и с достоинством сказала Энн.
Она сидела за столиком у окна, и когда Джон, невзирая на ее отказ, упрямо развернул газету и принялся читать вслух сообщение о королевском морском флоте, ей было неудобно встать и уйти. Он же стоически дочитал сообщение до конца, с особенной силой подчеркнув название корабля, на котором служил Боб.
– Нет, – сказала, наконец, Энн. – Я не желаю больше слушать! Дайте я почитаю вам.
Джон присел к столу, и Энн принялась читать сообщения с фронта, с подчеркнутым интересом задерживая свое внимание на различных мелочах.
– Вот что меня теперь интересует! – сказала она с жаром.
– Но ведь… ведь Боб служит во флоте и, вероятно, будет произведен в офицеры, а потом…
– Ах, ну что может сравниться с военными! – перебила его Энн. – У моряков нет выправки. Они ходят вразвалку, как утки. И ведут какие-то дурацкие морские сражения, которые и вообразить-то себе невозможно. В морских сражениях нет никакой стратегии, никакого военного искусства – совсем как два барана, которые выходят в поле и сшибаются лбами. А вот в сражениях на суше – там требуется искусство, и они так величественны, и солдаты так красивы, особенно кавалеристы. О, я никогда не забуду, какой бравый был у всех вас вид, когда вы пришли и раскинули свои палатки на взгорье! Ах нет, лучше кавалерии нет ничего на свете, а в кавалерии мне больше всего нравятся драгуны… А среди драгун лучше всех трубачи!
«Боже, если бы все это случилось несколькими днями раньше!» – с тоской подумал Джон и едва нашел в себе силы ответить ей:
– Я рад, что Боб попал, в конце концов, на военный корабль, – это куда больше подходит ему, чем служба в торговом флоте, ведь он такой храбрый, любое самое рискованное дело ему по плечу. Мне много рассказывали о его отваге и подвигах на борту «Виктории». Капитан Гарди особенно отметил…
– Все это меня нисколько не интересует, – нетерпеливо прервала его Энн. – Ну конечно, моряки тоже сражаются. А что еще им остается делать, раз они на корабле, с которого нельзя убежать! Лучше уж сражаться и быть убитым в бою, чем сидеть сложа руки и ждать, чтобы тебя прихлопнули.
– Когда на карту поставлена честь родины, Боб совершенно не думает о себе, это не в его характере! – горячо воскликнул Джон. – Если бы вы его знали, когда он был еще мальчишкой, то сами бы это сказали. Он всегда рисковал жизнью ради других. Однажды во время пожара он бросился в огонь, чтобы спасти ребенка, хотя и сам в то время был еще совсем мальчишкой и едва-едва уцелел. У нас до сих пор хранится дома его шляпа с прожженной макушкой. Хотите посмотреть? Я сейчас достану ее и принесу.
– Нет… Не хочу. Какое мне до всего этого дело? – но видя, что Джон уже упрямо шагнул к двери, Энн добавила: – Я понимаю: вы хотите уйти, потому что я вам докучаю. Вы хотите в одиночестве прочитать эту газету… Что ж, я немедленно удалюсь. Я не догадывалась, что мешаю вам! – И она поднялась со стула, намереваясь покинуть комнату.