– Эй, что это у тебя с физиономией, сынок? – спросил мельник, уставившись на сына. – Дэвид, тащи-ка сюда свечу!
Свеча была поднесена к щеке Боба и осветила зигзагообразный шрам, напоминающий доисторический отпечаток клешни омара.
– О, это!.. Да все та же паршивая французская граната, которая угодила в меня с «Редутабля», – я же тебе об этом писал.
– Ни слова!
– Как, разве я не писал? Ах да… Я собирался, но потом позабыл.
– И на лбу у тебя какая-то вмятина. А это откуда, сынок? – спросил мельник, щупая пальцем вмятину.
– А это – в Индии. Да, довольно жаркая была сеча. Абордажной саблей меня полоснули. Я хотел написать тебе и про это, да письмо получилось бы такое длинное, что я все откладывал и откладывал, а потом подумал – стоит ли?
Вскоре Джон поднялся и стал прощаться.
– У нас с ней все кончено, как видишь, – сказал Боб, выйдя за дверь проводить брата. – Она не захотела даже поздороваться со мной.
– Потерпи немного, – успокоил его трубач.
В ночь приезда Боба, когда весь дом был в волнении, Энн сгоряча показалось совсем нетрудным остаться верной своему решению избегать встречи с Бобом Лавде. Но утром решения часто теряют свою силу, быть непреклонной становится труднее, и стремление к снисходительности и прощению овладевает нежной душой. Энн решила никогда не садиться больше за один стол с Бобом, однако, когда все остальные домочадцы были в сборе и обильный завтрак, всегда подававшийся утром на стол в доме мельника, в значительной мере уже подвергся уничтожению, появилась Энн. Она вошла неслышно, словно привидение, опустив глаза; лицо ее было бледно. И пока она в ярких лучах солнца, падавших из окна, прошла от двери к столу и молча опустилась на стул на другом конце стола, Боб не сводил с нее глаз.
Все произошло совсем не так, как она себе рисовала. Она не сделала ничего дурного и тем не менее испытывала крайнее смущение и замешательство, а Боб, который поступил очень дурно, чувствовал себя, по-видимому, вполне непринужденно.
– Разве ты не хочешь поздороваться с Бобом, доченька? – помолчав, спросил мельник.
Так встречать Боба после долгой разлуки! Мельнику казалось, что это негоже.
– Если он желает… – отвечала Энн, обернувшись к мельнику, но так, чтобы даже краешком глаза не посмотреть в сторону того, о ком шла речь.
– Ты знаешь, моя дорогая, он ведь произведен в лейтенанты, – сказала миссис Лавде, встав на сторону мужа, – и был очень тяжело ранен.
– Вот как? – произнесла Энн, едва приметно поворачиваясь к изменщику, отчего Боб решил, что пришла пора и ему вставить словечко.
– Я очень рад видеть вас, – сказал он с покаянным видом. – Как поживаете?
– Благодарю вас, хорошо.
Боб протянул руку. Энн позволила ему коснуться своей, но, как жестокий скряга, лишь самых кончиков пальцев. В этот миг она подняла на него глаза, их взгляды встретились, но она тотчас отвела свой.
Из-за размолвки между молодой парой завтрак протекал уныло. Боб был настолько угнетен неприступным видом Энн, что рассказывал свои истории без должного блеска, отчего они теряли почти всякий смысл; когда же трапеза была окончена и все разошлись по своим делам, можно было подумать, что в доме поселились близнецы Дромио, ибо благодаря ухищрениям Энн их с Бобом никогда невозможно было обнаружить одновременно в одном и том же месте.
Подобного рода сцены повторялись изо дня в день. Наконец, после того как Боб в течение нескольких дней неотступно ходил за Энн по пятам, стоял, прислонившись к дверной притолоке, и, скорбно наморщив лоб, бросал на нее косые взгляды через всю комнату, поднимал, не получая благодарности, откатившийся клубок шерсти, раскладывал на столике Энн то пули с «Редутабля» и щепку, отбитую от «Виктории», то обрывок флага и другие замечательные реликвии – все аккуратно снабженные ярлычками – и видел, что они привлекают к себе так же мало внимания, как если бы это были камушки из ближайшего ручья, у него созрел новый план.
Стараясь избежать встречи с Бобом, Энн нередко сидела у себя наверху возле окна, выходящего в сад, и лейтенант Лавде надел однажды свой новый мундир. Он выписал его себе по почте несколько дней назад, чтобы пустить пыль в глаза приятелям, но ни разу еще в нем не появлялся и даже не заикался никому о его существовании. Итак, облачившись в новый мундир, он вышел в залитый солнцем сад и, подобно адмиралу Нельсону или капитану Гарди, которых ему доводилось наблюдать, когда они неспешной походкой расхаживали по шканцам, принялся прогуливаться взад и вперед по саду, стараясь при этом как можно чаще поворачиваться к окну Энн правым, украшенным эполетом плечом.