– Какая ты нервная, дитя мое, – укоризненно произнесла миссис Лавде. – Ну можно ли пугаться фейерверка, да еще на таком расстоянии…
– Я никогда прежде не видала ракет, – пробормотала Энн, с трудом приходя в себя от испуга и удивления.
Миссис Лавде заговорила снова:
– Хотела бы я знать, куда девался Боб.
Энн ничего не ответила, поскольку силилась освободить свою руку и была целиком поглощена этим занятием, а что думал по этому поводу мельник, осталось невыясненным: он не пожелал поделиться своими мыслями – быть может, потому, что разговоры мешали ему получать удовольствие от трубки.
Новая партия ракет взлетела в воздух.
– Нет, это неслыханно! – сквозь зубы пробормотала Энн, подпрыгнув на стуле: вместе со взлетом ракет вторая рука обвилась вокруг ее талии.
– Бедное дитя, если это так тебя волнует, отойди от окна подальше, – заметила миссис Лавде.
– Да, конечно, – пробормотала послушная дочь.
Прошло еще несколько минут, и покой Энн ничем более не нарушался. Затем из мрака донеслось негромкое, осторожное покашливание.
– Как, Боб? И давно вы здесь? – осведомилась миссис Лавде.
– Нет, недавно, – хладнокровно ответил лейтенант. – Я услышал, что вы все забрались сюда, и вошел тихонько, чтобы вам не мешать.
– Почему вы не носите сапоги с каблуками, как всякий добрый христианин, а подкрадываетесь в темноте, словно кошка?
– Переобуваясь в домашние туфли, я не рискую наследить вам на полу.
– Это верно.
Тем временем Энн мягко, но настойчиво старалась оторвать руку Боба от своей талии; главное затруднение состояло в том, что едва ей удавалось освободить талию, как в плен попадала рука, а как только освобождала руку, в плен попадала талия. Почувствовав, что борьба бесполезна, так как ее противник невидим, да и ей самой будет неприятно, если другие сделаются свидетелями этого поединка, она поднялась и, заявив, что не желает больше смотреть, стала ощупью спускаться с лестницы. Боб почти тотчас последовал за ней, оставив мельника наедине со своей супругой.
– Дорогая Энн… – начал Боб, сбежав вниз и обнаружив Энн в гостиной при свечах, но она ловко проскользнула мимо него и скрылась за другой дверью.
Схватив свечу, он последовал за ней в соседнюю маленькую комнату.
– Дорогая Энн, позвольте мне вам сказать… – повторил он, как только свет свечи вырвал из мрака ее фигуру.
Однако он не успел больше ничего прибавить, так как она прошла мимо него и скрылась в пекарне. Он упрямо направился туда же. Оглядевшись по сторонам, он увидел ее в глубине комнаты, из которой уже не было второго выхода.
– Дорогая Энн, – еще раз начал он, ставя на стол свечу, – вы должны постараться простить меня, право же, вы должны. Я люблю вас больше всех на свете. Ну пожалуйста, постарайтесь меня простить! – и, глядя на нее с мольбой, он взял ее за руку.
Грудь Энн бурно вздымалась и опускалась, словно море в часы прилива, но взор был по-прежнему потуплен долу, и когда Боб, осмелев, отважился легонько притянуть ее к себе, она вдруг неудержимо разрыдалась и воскликнула:
– Я не люблю вас, Боб, не люблю! Я любила вас прежде, а теперь не люблю… Не могу больше вас любить, не могу, вы были слишком жестоки ко мне! – и она порывисто отвернулась от него, продолжая всхлипывать.
– Да, да, я поступил ужасно плохо, я знаю, – повинился Боб, искренне удрученный ее горем. – Но если бы… если бы только вы могли простить меня… Клянусь, я бы никогда не огорчил вас больше. Вы прощаете меня, Энн?
Но она только рыдала и отрицательно трясла головой.
– Давайте помиримся, забудем это. Ну прошу вас, любимая, скажите, что мы помирились.
Она выдернула у него свою руку и, не отнимая платка от глаз, сказала:
– Нет!
– Ах так! Ну, хорошо! – с внезапной решимостью заявил Боб. – Теперь моя участь мне ясна! И если до вас когда-нибудь донесется весть, что со мной что-то случилось, помните, жестокая и бездушная девушка, что все это дело ваших рук. – И с этими словами он в несколько шагов пересек комнату, вышел в коридор и оттуда – во двор, с треском захлопнув за собою дверь.
Энн отняла платок от глаз и, чуть приоткрыв рот, уставилась мокрыми от слез, широко раскрытыми глазами на дверь, за которой он исчез. Несколько секунд она стояла так, не дыша, затем повернулась, упала головой на стол и разрыдалась еще горше. Она рыдала, захлебываясь слезами. Горе ее казалось безутешным: все, что таилось на дне души, все, что она подавляла в себе со дня приезда Боба, вырвалось наружу, сломав преграды.
Но все имеет конец, и, оставшись одна в большом пустом старом доме, она стала понемногу успокаиваться, и наконец рыдания ее утихли. Тогда, взяв свечу, она поднялась к себе в спальню, умылась и посмотрела в зеркало, желая удостовериться, в какое страшилище себя превратила, но зрелище, против ожидания, оказалось не столь ужасным, и она снова спустилась вниз.