– Мой друг Дерримен.
– Ах, Боб, я должна вам кое-что объяснить.
Но Фестус уже входил в прихожую, и Энн поднялась наверх, поспешно бросив на ходу:
– Отделайтесь от него как можно быстрее!
Однако Энн ждала, ждала, а Фестус, по-видимому, вовсе не склонен был откланяться; наконец, страшась, как бы неожиданно возникшая дружба между Бобом и этим человеком не привела к каким-нибудь осложнениям, она тихонько прошла в кладовую, помещавшуюся над комнатой, в которой Лавде и Фестус вели свою беседу. Посмотрев в дырку в половице, образовавшуюся от выпавшего сучка, она смогла увидеть довольно большую часть нижнего помещения, так как на потемневшие от времени балки и стропила там не был настелен потолок.
Фестус, присев на подоконник, продолжал изливать душу, повествуя о своих злоключениях.
«Если б только он знал, на чем сидит, – с ужасом подумала Энн. – Ему же ничего не стоит оторвать своими ручищами крышку вместе с замком и завладеть шкатулкой несчастного дядюшки Бенджи!»
Но Фестус, по-видимому, ни о чем не догадывался, если, конечно, его поведение не было простым притворством, что тоже было вполне возможно. Вскоре он поднялся, подошел к столу и взял свечу, чтобы раскурить трубку. И в тот момент, когда пламя свечи стало засасываться в трубку, дверь бесшумно отворилась, какая-то тень скользнула к окну, открыла тайник, вынула шкатулку и начала потихоньку пятиться к двери. В этом похожем на призрак похитителе Энн тотчас узнала дядюшку Дерримена. Но не успел он шмыгнуть за порог, как Фестус поставил свечу и обернулся.
– Кто это? Никак дядюшка Бенджи! Хо-хо! Как это вы сюда попали в столь поздний час?
Старый Дерримен застыл, выпучив глаза, беззвучно открыв рот, словно лягушка на высохшем болоте.
– Что это у вас здесь такое – металлическая шкатулка? Самая знаменитая шкатулка из всех шкатулок? Давайте помогу вам ее отнести, дядюшка, я как раз собираюсь домой.
– Н-нет, н-нет, н-нет, благодарю тебя, Фестус. Она с-с-овсем не тяжелая, благодарю тебя, – заикаясь пробормотал старик эсквайр.
– Все равно я обязан вам помочь, – сказал Фестус, хватая шкатулку.
– Боб, не позволяйте ему отнимать ее! – взвизгнула Энн сквозь дырку в полу.
– Да-да, не позволяйте ему! – закричал и старик. – Это заговор! Там под окном его ждет какая-то женщина, его сообщница!
Энн бросила взгляд в окно и увидела лицо Матильды, прижавшееся снаружи к стеклу.
Боб, еще не понимая, откуда донесся до голос Энн, тем не менее тотчас исполнил ее приказ: отобрал шкатулку и у дядюшки, и у племянника, поставил на стол рядом с собой, – и спросил:
– Послушайте, друзья, объясните мне теперь, что все это значит?
– Он хочет ограбить меня, отнять последнее, что я имею! – закричал старик. – Ой, у меня сейчас разорвется сердце!
Дверь распахнулась, и появился мельник в одной рубашке: успев довести процесс раздевания до этой ступени, он услышал шум. Боб и Фестус обернулись к нему, пытаясь объяснить, что произошло. Первым заговорил Фестус, и когда он закончил, Боб добавил:
– Я знаю только, что эта шкатулка… – Он протянул руку, чтобы для большей наглядности положить ее на крышку шкатулки, но пальцы его не нащупали ничего, и взглянув на стол, он увидел, что шкатулка исчезла, а вместе с ней и дядюшка Бенджи.
Фестус с проклятием бросился к двери, однако, хотя ночь была светлой, старика Дерримена с его ношей нигде не было видно. На мосту к Фестусу присоединилась темная женская фигура, и они пошли дальше вместе, а за ними на некотором расстоянии следовал Боб, опасавшийся, чтобы они не причинили вреда старику, если его настигнут. Впрочем, его опасения оказались излишними: старика Дерримена с его шкатулкой и след простыл. Когда Боб вернулся домой, то нашел внизу не только отца, но и миссис Лавде и Энн, и тут ему наконец открылось имя той, что была виновницей всех злоключений Фестуса Дерримена, а также многие другие похождения этого дворянина, остававшиеся ему до той поры неизвестными. Боб поклялся, что с этой минуты не обмолвится ни единым словом с этим низким человеком, после чего все семейство удалилось на покой.
А старик Дерримен, которому в ту ночь удалось так удачно скрыться от своего преследователя, стал недосягаем для него навсегда. На заре какой-то землекоп, направляясь на работу, заметил старика эсквайра на лугу неподалеку от его усадьбы: он стоял, опираясь на изгородь, и, казалось, был погружен в созерцание ручейка, протекавшего по ту сторону ограды. Подойдя ближе, землекоп обратился к нему с приветствием, но дядюшка Бенджи ничего не ответил. Голова его как-то странно свешивалась на грудь, и все тело обвисло как мешок: казалось, он пребывает в стоячем положении только потому, что ему не дает упасть ограда, через которую он перекинул руки. Вскрытие трупа показало, что бедное измученное сердце дядюшки Бенджи перестало биться, не выдержав всех обрушившихся на него жизненных треволнений, а пуще всего – событий последней ночи. Высохшее тело его было легким, как скорлупа ореха, и походило на скелет цапли, замерзшей зимой на болоте.