Но в этот вечер они не могли задержаться у него так долго, как в прошлый раз, когда сошлись здесь впервые и при более веселых обстоятельствах. Вскоре наступило прощание, и теперь они уже прощались не в шутку, а всерьез, ибо на сей раз их отправляли не в казармы в Эксонбери, и все долго с чувством пожимали и трясли друг другу руки.
– А ты подойдешь попрощаться с этими беднягами? – спросил Боб Энн, которая стояла несколько в стороне и не принимала участия в этой церемонии. – Они отправляются далеко, и им было бы дорого услышать от тебя доброе напутствие.
Энн, преодолев свою застенчивость, подошла ближе, и каждый из воинов почел своим долгом, пожимая ей руку, сказать несколько любезных слов.
– Прощайте! Вспоминайте нас до тех пор, пока это будет вам приятно, и забудьте о нас, как только это воспоминание начнет вас печалить, – сказал сержант Бретт.
– Доброй ночи! Желаю вам здоровья, благополучия и долгих лет жизни, – сказал ротный старшина Уилс, получая ее руку из руки Бретта.
– Надеюсь, мы еще свидимся с вами, и, верно, вы уже будете женой какого-нибудь достойного человека, – сказал трубач Бак.
– После каждого сражения мы будем пить за ваше здоровье, – сказал седельный мастер сержант Джон, поднося ее руку к губам.
С подобными же прощальными приветствиями подошли к ней и остальные трое солдат, и каждому Энн, слегка краснея, отвечала как могла любезно, желая им благополучного плавания, легкой победы и скорейшего возвращения.
Но увы! Храбрым воинам, которых провожала Энн, пришлось натерпеться немало: битвы и перестрелки, наступления и отступления, изнуряющие походы и болезни ожидали их впереди. Из семи воинов, получивших прощальное напутствие Энн, пять, и в том числе старший трубач Джон Лавде, были убиты в последующие два-три года, и даже кости их остались гнить в чужой земле.
Гости стали расходиться, но Джон немного задержался. Когда все уже вышли в сад и стали обмениваться последними прощальными приветствиями с мельником, миссис Лавде и Бобом, Джон подошел к Энн, которая не вышла из дома вместе со всеми.
– Я думала, что вы заглянете к нам еще разок до отъезда, Джон, – ласково сказала Энн.
– Нет, это невозможно. Прощайте!
– Джон, – сказала Энн, обеими руками сжимая его руку. – Я должна вам кое-что сказать. Вы поступили очень мудро, не потребовав от меня, чтобы я сдержала данное вам слово. Я не могла разобраться в своих чувствах. Благодарность – это еще не любовь, хотя было время, когда я пыталась думать, что это любовь. Вы не будете считать меня безрассудной за это?
– Моя дорогая Энн! – воскликнул Джон с беспечностью, значительно превышавшей его искренность. – Вам совершенно не о чем тревожиться! Все вышло к лучшему. Что такое любовь солдата? Сегодня он здесь, а завтра там! Как знать, быть может, не пройдет и месяца, как вы услышите, что мое сердце покорила какая-нибудь испанка! Таков уж наш удел! Солдат может быть верен не дольше недели… Ха-ха-ха! Прощайте же, прощайте!
Энн не разгадала его притворства, почла, что он рассуждает очень здраво, и улыбнулась в ответ, не подозревая, что прощается с ним навсегда. А Джон, смахнув слезу, вышел из дому и распрощался с отцом, миссис Лавде и Бобом, который сказал ему напоследок:
– Все в порядке, Джон, друг мой. Я уламывал ее так долго, что за это время можно было бы завоевать сердца трех любых англичанок, пяти француженок и десяти мулаток, но сегодня наконец она согласилась через полгода стать моей женой. Итак, прощай, Джон, прощай!
Колеблющийся свет свечи, которую держал мельник, упал на лицо Джона и его мундир, когда трубач с прощальной улыбкой обернулся назад, сбегая с крыльца, и в следующее мгновение мрак уже поглотил его, и четкий звук его шагов замер в отдалении на мосту, где он присоединился к своим товарищам по оружию, чтобы, плечом к плечу с ними, трубить в свою трубу, пока не придет его час умолкнуть навеки на обагренном кровью поле битвы в далекой Испании.