На обратном пути посетители проходили мимо столовой – деревянного барака с кирпичной трубой. У входа стояла небольшая группа гусар; все они внимательно слушали какого-то лихого вояку, расхваливавшего на все лады своего коня, которого, по-видимому, один из гусар собирался купить. Энн увидела, что коня прогуливает Крипплстроу, а продает не кто иной, как Фестус Дерримен. Завидев Энн, Дерримен тотчас направился к ней. Бросив на ходу благодушное приветствие мельнику, он сразу устремил все свое внимание на девушку, но она стояла словно каменная, глядя куда-то вдаль, пока он не подошел к ней так близко, что притворяться дальше было невозможно. Фестус поглядел на Энн, потом на трубача, потом снова на Энн, и лицо его помрачнело: по-видимому, у него возникли кое-какие подозрения относительно романтического характера их отношений.
– Вы сердитесь на меня? – спросил он ее, понизив голос и всем своим видом показывая, что негодует, но старается умерить свой гнев.
– Нет.
– Когда вы снова придете в усадьбу?
– Никогда, думается мне.
– Глупости, Энн, – вмешалась миссис Гарленд, подходя ближе и приветливо улыбаясь Фестусу. – Ты, как всегда, можешь пойти туда в любой день.
– Разрешите ей пойти туда сейчас со мной, миссис Гарленд. Я с удовольствием прогуляюсь. А коня отведет домой мой слуга.
– Благодарю вас, но я с вами не пойду, – холодно возразила Энн.
Расстроенная вдова внимательно поглядела на дочь: ей очень хотелось, чтобы Энн была полюбезнее с Фестусом, и вместе с тем было неприятно действовать ей наперекор.
– Ну и пусть ее, ну и пусть, – сказал Фестус, темнея как туча. – Я, собственно, даже рад, что она не хочет идти со мной, у меня дела.
Он зашагал прочь, а Энн с матерью пошли дальше; Джон Лавде молча следовал за ними, и все трое начали спускаться с холма.
– Постойте, а где же мистер Лавде? – спросила миссис Гарленд.
– Отец там, позади, – сказал Джон.
Миссис Гарленд обеспокоенно оглянулась и бросила через плечо выразительный взгляд, а мельник, который, по-видимому, только этого и ждал, поманил ее к себе.
– Ступайте, я догоню вас, – сказала она молодым людям и повернула обратно, почему-то слегка при этом покраснев.
Они с мельником не спеша пошли навстречу друг другу и стали вместе спускаться с холма, разговаривая вполголоса, а дойдя донизу, остановились и еще немного постояли рядом. Энн и Джон тоже стояли в ожидании и молчали, так как встреча с Фестусом сразу испортила им настроение. Наконец приватная беседа вдовы Гарленд с мельником Лавде закончилась, и миссис Гарленд поспешила возвратиться назад, а мельник зашагал в противоположном направлении: ему надо было повидаться с кем-то по делам. Когда вдова присоединилась к дочери и трубачу, вид у нее был очень оживленный и несколько взволнованный, и, казалось, ее огорчило, что Джон должен их покинуть и возвратиться в лагерь. Они, как всегда, сердечно распрощались друг с другом, и оставшиеся несколько ярдов до дома Энн с мамашей проделали вдвоем.
– Ты знаешь, я, в конце концов, пришла к заключению… – начала миссис Гарленд. – Энн, о чем ты думаешь? Я пришла к заключению, что это правильно.
– Что правильно? – не поняла Энн.
– То, что ты равнодушна к Дерримену и, по-видимому, предпочитаешь ему Джона Лавде. Лишь бы вы были счастливы вдвоем – все остальное не важно! Не придавай значения тому, что я говорила тебе о Фестусе, дитя мое, и не встречайся с ним больше.
– Ах, маменька, вы сущий флюгер: то так, то этак! И почему это вы вдруг сейчас?
– Может быть, я и похожа на флюгер, – с большим достоинством заявила сия матрона, – однако я хорошо все обдумала и, благодарение богу, поборола свое тщеславие. Лавде – наши единственные и самые преданные друзья, а мистер Фестус Дерримен, со всеми его деньгами, совершенно для нас никто.
– Что это заставило вас ни с того ни с сего заговорить совсем по-другому? – удивилась Энн.
– Мои чувства и мой рассудок – вот что, и я очень этому рада!
Энн знала, что чувства ее матери слишком непостоянны, чтобы оставаться неизменными больше двух дней кряду, но ей не пришло в голову, что на этот раз они изменились в результате чувствительной беседы с мельником. Впрочем, миссис Гарленд была не способна слишком долго хранить тайны. Она продолжала весело болтать, но, не успели еще они войти в дом, как выпалила: