– Гляди, сейчас мелькнет его перо! А это ее шляпка! А вон индийская шаль ее величества! – Все эти сообщения выражали такой исступленный восторг, что мельник нашел поведение миссис Гарленд более живым и ребячливым, нежели мисс Энн.
Во время военных маневров мельника, в сущности, интересовало только одно лицо, за которым он и следил глазами. Энн Гарленд интересовалась двумя. В отличие от них остальные зрители, не имея личной заинтересованности, видели перед собой только батальоны и эскадроны в виде прямых красных линий, прямых синих линий, прямых белых линий (состоящих из бесчисленного количества белых штанов до колен) и прямых черных линий (состоящих из такого же количества гетр), и все это смыкалось и распадалось, как в калейдоскопе. Кому же могло в эту минуту прийти в голову воспринимать отдельные точки этих линий как совершенно различные человеческие существа, живущие своей обособленной жизнью? Тем не менее один человек думал именно так – некий юноша, стоявший в стороне от кургана, на котором разместилось семейство Гарленд и мельник Лавде. Обветренное, покрытое темным загаром лицо его огрубело от непогоды, но в очертаниях рта сказывался характер нежный и страстный, подчиняющийся велениям сердца, – быть может, подчиняющийся им в большей мере, чем того требовал рассудок. Он был одет в синюю куртку с маленькими медными пуговицами, не оставлявшую сомнения в том, что ее владелец – моряк.
Меж тем в той части нагорья, где возвышался курган и где устроил свой наблюдательный пост мельник, через толпу начала энергично протискиваться чья-то широкополая шляпа. Увидав на возвышении мельника Лавде, владелец оной замахал рукой, стараясь привлечь его внимание. После этого Лавде немного спустился вниз, а тот в свою очередь забрался, насколько смог, повыше.
– Мельник, – сказал новоприбывший, – на почте вот уже третий день лежит для тебя письмо. Знай я, что увижу тебя здесь, прихватил бы его с собой.
Мельник поблагодарил за сообщение и снова взобрался на вершину кургана.
– Что за чудо! – сказал он миссис Гарленд, которая вопросительно на него поглядела, заметив, каким серьезным и озабоченным стало его лицо. – Это начальник почты из Бедмута. Он говорит, что там есть для меня письмо. А я только сейчас вспомнил: три дня назад снимал я нагар со свечи, и мне и впрямь выходило письмо – и как раз на третьи сутки, – да еще какое здоровенное! А я как дурак не поверил и позабыл! От кого бы могло быть это письмо?
Письмо в те времена было весьма редким событием для любого жителя деревни, даже столь почтенного, как мельник, и старик Лавде с этой минуты впал в такую задумчивость, что не видел больше ни учебного боя, ни толпы, ни короля. Его состояние передалось миссис Гарленд, и она высказала предположение, что письмо может быть от его сына Роберта.
– Да я уж и сам так было подумал, – сказал мельник. – Но он писал мне всего два месяца назад, а Джон получил от него весточку и того позже, и он там сообщал, что отправляется в новое плавание. С вашего разрешения, сударыня, я погляжу, нет ли здесь кого из Оверкомба. Может, кто собирается сегодня в Бедмут, – так мне тогда принесут это письмо к вечеру. Самому-то мне никак нельзя отлучаться.
С этими словами мельник покинул своих дам, но так как до дома было недалеко, миссис Гарленд не стала ждать его возвращения и решила прогуляться с Энн еще немного по кургану, а потом спуститься вниз и вернуться домой. Они послушали, как какой-то человек бился об заклад, ставя десять гиней против одной, что Бонапарт будет убит не позже как через три месяца, и посмотрели на разные другие развлечения подобного же сорта, какие в те времена были не редкостью. Во время их прогулки взгляд моряка, о котором мы упоминали выше, на мгновение упал на Энн, но не задержался и переместился куда-то поверх ее головы. Мельник находился в это время совсем в другой стороне и был занят поисками гонца в город. В двенадцать часов смотр закончился, и король со всем семейством покинул холм. После этого ушли и войска, за ними последовали зрители, и к часу дня холмы снова опустели.
Они и сейчас всё так же подставляют солнечным лучам свой травяной ковер, как в то прелестное и – если взглянуть на него из глубин истории – такое недалекое от нас утро, а король и его пятнадцать тысяч вооруженных солдат, кони, музыканты, принцессы, золотисто-гнедые упряжки – короче говоря, весь этот пышный парад, для которого холмы служили лишь подмостками или обрамлением, – как безвозвратно кануло теперь все это в вечность, рассеялось по земле прахом! Одни остались лежать под Талаверой или Альбуэрой, под Саламанкой, Виторией, Тулузой или Ватерлоо; другие покоятся у себя на родине на погосте, и лишь ничтожная кучка – в усыпальницах королей.