Капитан Лавде направился в дом, но обнаружил, что дверь заперта, и направился к мельнице. Только и тут все было на замке и мельничное колесо остановлено на ночь.
– Никого нет дома, – сказал Боб мальчишке. – Но это ничего. Помоги мне только сгрузить мои пожитки: я с тобой расплачусь, и потом можешь отправляться домой.
Вещи сняли с тележки, мальчишка получил вознаграждение и с важностью поблагодарил, после чего Боб Лавде, обнаружив, что у него еще довольно много свободного времени, задумчиво посмотрел сначала на восток, потом перевел взгляд на запад, на север и на юг, устремил в зенит, а затем занялся перетаскиванием своих пожитков – узел за узлом – за угол дома, к заднему крыльцу, чтобы они лежали не на ходу. Покончив с этим делом, он обошел вокруг мельницы и на этот раз более внимательно осмотрел все, что было ему хорошо знакомо: окна мукомольни, как всегда, покрытые, словно инеем, белым мучным налетом; муку, оседавшую в углах подоконников, создавая хорошую питательную среду для плесени, которая нарастала тут со времени его младенческих лет и продолжала нарастать неприметно для глаз; замшелую стену дома – ту, что была обращена к реке (мох здесь рос высоко – до того бревна, у которого еще хватало силы впитывать в себя влагу для его питания); высокую воду у запруды, и сейчас, как бывало и прежде, грозившую, казалось, каждую минуту затопить сад. Все было по-старому.
Вдоволь наглядевшись, Боб решил, что может проникнуть в дом, несмотря на запертые двери, и прошел в сад. Перекинув крепкий длинный шест с развилки яблони на подоконник спальни второго этажа, он с ловкостью обезьяны забрался по этому шесту в дом. Было странно и непривычно оказаться среди знакомой обстановки, не повидавшись сначала с отцом; мебель безмолвно и таинственно поблескивала в полумраке, и это лишь усиливало гнетущее чувство; весь дом, казалось, вымер – остались только столы и комоды, чтобы приветствовать вернувшегося домой странника. Боб спустился вниз и уселся в темной гостиной, однако и это место показалось ему слишком унылым, а тиканье невидимых часов – противоестественно громким, и тогда он достал трутницу, зажег свечу и, правильно рассчитав, что отец, должно быть, пошел его встречать и разминулся с ним по дороге, решил приготовить дом к его возвращению, придав ему более обжитой вид.
Придуманное занятие очень увлекло Боба, и он, хлопоча, принялся носиться по кухне из угла в угол, как девчонка. Дэвид, доверенное лицо, несшее службу внутри дома, был в эту минуту погребен среди пивных кружек бедмутского трактира, вследствие чего ужин приготовлен не был, и Боб взялся за дело сам. Вскоре в очаге пылал огонь, откуда-то появилась скатерть, на столе со звоном расставились тарелки, и весь дом был подвергнут обыску на предмет изъятия провизии, причем, помимо различных сортов мяса, были обнаружены свежие яйца продолговатой формы, из которых вылупляются петушки и которые по этой причине специально отобрали, чтобы подложить их под наседку.
Более бесцеремонное обращение с яйцами едва ли имело место в пределах этой тихой деревушки со времени последних богатых крестин. Разбивая их одно за другим – с тупого конца, с острого, поперек и вдоль, – Боб мало-помалу так наловчился, что под конец каждый предполагаемый курицын сын распадался под его ножом точно на два полушария, словно створки раковины. Покончив с яйцами, Боб взялся за окорок, потом перешел к почкам, и получилось отличное жаркое.
Дабы не впасть во искушение отведать свою стряпню до появления отца, наш мореплаватель выложил все на блюдо, накрыл его тарелкой, кинул поверх тарелки свою куртку, а поверх куртки – шляпу. Преградив таким способом аппетитному аромату всякий доступ наружу, Боб уселся и стал ждать дальнейших событий. От этого однообразного занятия он был, однако, вскоре избавлен раздавшимися за окном голосами, и в комнату вошел мельник.