Капитан Лавде почувствовал, как поэтический восторг его приметно стынет при мысли, что та, к приему которой делались такие приготовления, может находиться в этой неуклюжей колымаге, которая медленно, со скрипом приближается к нему, однако не поддался слабости, но и не двинулся с места навстречу фургону, боясь, что Матильды не окажется и там. Наконец огромные колеса остановились у обочины, фургонщик в белой куртке и с длинным, похожим на удочку бичом слез с лошади, верхом на которой сопровождал фургон, и шесть широкогрудых битюгов, попятившись в своей упряжи, тряхнули гривами. В ту же минуту что-то мелькнуло в дверях фургона, и Боб понял, что Матильда прибыла.
Когда она начала спускаться на землю, троекратное «ура!» чуть не вырвалось из его груди, но он подавил ликующий крик, вспомнив, что сегодня воскресенье. По части туалета мисс Джонсон превзошла все его ожидания: на ней было зеленое в белую полоску платье с длинными узкими рукавами, зеленая шелковая шалька, перекрещивающаяся на груди, и в руках, затянутых в зеленые перчатки, она держала зеленый зонтик. Несколько странно было видеть, как это существо, больше всего похожее на зеленую гусеницу, появляется из товарного фургона и грациозно отряхивается от пуха и соломы, неизбежно пристававших к одеждам благородных путешественников, прибегавших к услугам этого экипажа.
– Но, моя дорогая Матильда, – сказал Боб, трижды поцеловав ее у всех на виду (практический шаг, на который он решился, подчиняясь беспощадному отказу невесты проделывать эти штуки украдкой), – почему же ты не приехала дилижансом, ведь у тебя хватило бы денег?
– Все моя противная бережливость! – с очаровательной непосредственностью воскликнула Матильда. – Но я уверена, что ты не будешь сердиться, ведь я сделала это, чтобы отложить немножко про черный день.
Боб, разумеется, не стал сердиться, хотя торжественность этой встречи несколько померкла в его глазах, но если и почувствовал легкую досаду, сейчас, конечно, было не время и не место ее проявлять. Впрочем, узнай он истинную причину, заставившую Матильду изменить свои намерения, это, пожалуй, сильно бы его поразило. Сие небесное создание так щедро распорядилось и деньгами Боба, и своими собственными для украшения своей персоны, что на почтовый дилижанс их уже просто не хватило, и ее бережливость была вызвана жестокой необходимостью.
– Я оставил двуколку в «Гончей», – сказал Боб. – Не знаю, поместимся ли мы в ней вдвоем вместе с багажом, но мне казалось, что двуколка будет выглядеть как-то приличней в воскресный день, чем тележка, а если места не хватит, я могу пойти пешком.
– Мне кажется, мы поместимся, – сказала мисс Джонсон кротко, и вскоре стало ясно, что она говорила сущую правду, ибо, когда ее пожитки извлекли из фургона и поставили на мостовую, оказалось, что они состоят из одного-единственного сундучка длиной не более восемнадцати дюймов.
– Как – это все? – спросил удивленный капитан.
– Да, все, – подтвердила невеста. – Мне, понимаешь ли, не хотелось доставлять тебе лишних хлопот, и остальное я оставила у тетушки.
– Ну, понятно, – поспешно сказал Боб. – Что ж, сундучок совсем маленький, я могу запросто донести его до трактира, так что с багажом у нас действительно не будет никаких хлопот.
Он подхватил сундучок и рука об руку с невестой направился к «Старой гончей». Через несколько минут они уже катили по Южному тракту.
Боб не слишком нахлестывал лошадку: ему многое хотелось сказать и многое услышать, а момент был для этого самый подходящий. Солнечные лучи то и дело забирались под шляпку Матильды, чрезвычайно мило освещая либо щечку, либо носик. У Матильды были зеленоватые глаза, которые, как всякие зеленоватые глаза, было принято называть карими; разрез глаз был недурен, и если их нельзя было назвать лучистыми, то сверкали они что надо. Нос был прямой и вполне удовлетворительного размера – словом, мог бы сказать про себя, что он нос как нос. У нее была довольно своеобразная манера прикрывать верхнюю губку, выпячивая нижнюю, отчего последняя казалась еще более яркой и пухлой. Порой, когда, заслоняясь от солнца, Матильда поглядывала на далекие холмы, лоб ее самовольно прорезали три вертикальные морщинки, никак не смягчавшие выражение ее лица, а если она поворачивала голову, когда Боб привлекал ее внимание к какому-нибудь предмету, шейка ее покрывалась целой сеткой мелких морщинок. Но Боб не замечал этих мелочей, да они и в самом деле не имели значения. В конце концов, разве Матильда не сказала ему, когда они сравнивали свой возраст, что ей уже чуточку за двадцать два?