– Да, сударыня. Давненько я не была на крестинах! На последних, помнится, младенца назвали Георгом – в честь короля.
– Я слышала, что король все еще здесь, в вашем городе. Надеюсь, он не скоро уедет, и мне удастся его увидеть!
– Король пробудет здесь, пока хлеб в поле не начнет желтеть. Он всегда так делает.
– А желтые перчатки сейчас опять входят в моду!
– Как будто. И говорят, перчатки стали уже носить до локтя.
– Вот как? Не слыхала. Я так ушибла локоть о притолоку на прошлой неделе, когда гостила у своей тетушки, что он у меня до сих пор ноет.
Прежде чем эта захватывающая беседа успела поглотить их полностью, появились мельник и Боб. По правде говоря, миссис Гарленд считала, что мельник поставил ее в довольно затруднительное положение, заставив принимать незнакомую женщину в чужом доме, однако она видела, что иного выхода нет. В доме мельника не было ни единой женщины, кроме некоего загадочного сочетания различных полезных действий, именовавшегося поденной служанкой, кою старик Лавде время от времени брал напрокат у миссис Гарленд для соблюдения декорума уборки, а миссис Гарленд периодически брала напрокат у матери девушки. Что же касается Дэвида, выполнявшего полумужские-полуженские обязанности, то мельник с деспотичностью фараона категорически запретил ему отныне стелить постели и исполнять другие обязанности горничной, которые на время, предшествующее свадьбе, переходили к вышеозначенной девице, после чего уже жена Боба должна была взять бразды правления в свои руки.
Все, включая миссис Гарленд и Энн, уселись пить чай, и капитан Боб поместился рядом с мисс Джонсон. Энн с виду держалась очень непринужденно: ей, должно быть, удалось погасить последние искры еще тлевшего в груди чувства, грозившего было вспыхнуть вновь после возвращения Боба. Вечером, когда они опять сидели за столом, Джон, выполняя свое обещание, забежал на минутку, чтобы представиться своей будущей золовке (так это выглядело в глазах всех), в действительности же главным образом для того, чтобы перекинуться словом со своей обожаемой Энн или поймать ее улыбку. Все услышали четкие шаги драгуна под окном, и через секунду его фигура появилась в дверях. По случаю воскресенья он был в парадном мундире с галунами, в белом жилете, в белых рейтузах и в кивере с высоким плюмажем, который он тут же снял, как того требовала учтивость, а также верхняя притолока дверного проема, грозившая без всякого предупреждения погубить столь великолепный головной убор.
– А мы поджидали тебя, Джон, – сказал мельник. – И чай поэтому не убирали. Ну, иди сюда, познакомься с мисс Матильдой Джонсон… Это брат Роберта, сударыня.
– Ваш покорный слуга, сударыня, – учтиво поклонившись, произнес трубач-драгун.
В невысокой комнате с маленькими окошками сгущались сумерки, и Джон, произнося эти слова, невольно сделал шаг к мисс Джонсон, сидевшей спиной к окну. Но едва он взглянул на нее, как кивер едва не выпал у него из рук, взгляд застыл, кровь отхлынула от лица, и оно приобрело желтовато-зеленый оттенок. Молодая особа, в свою очередь вглядевшись в его черты, прошептала чуть слышно: «Это брат Роберта!» – и побледнела еще сильнее, чем драгун. Дурнота не была на сей раз притворной – мисс Джонсон и в самом деле почувствовала себя плохо.
– Мне дурно, – сказала она, с трудом приподнимаясь со стула. – Эта жара совершенно меня доконала!
Чаепитие было прервано, все вскочили, как в «Гамлете» в сцене «Мышеловки». Боб подхватил свою нареченную на руки и понес по лестнице наверх, а мельник взволнованно восклицал:
– Она жуть как устала с дороги! Я это сразу понял, когда она чуть не отдала Богу душу, оттого что замычала корова. Разве нормальную, здоровую женщину может так напугать корова?
– К тому же она, как видно, мужчин боится не меньше, чем коров, и парадный мундир Джона явно произвел на бедняжку слишком сильное впечатление, – добавила миссис Гарленд, направляясь наверх, чтобы помочь занедужившей молодой особе, болезненное состояние которой не оставляло больше сомнений.
Впрочем, в силу причудливого своенравия своей натуры мисс Джонсон так же усердно старалась теперь обратить все в шутку, как часа два назад – изобразить обморок всерьез.
Мельник и Джон стояли в растерянности посреди гостиной, которую все покинули, и Джон, поспешно обернувшись к стене, внимательно рассматривал карикатуру на Бонапарта, которую видел прежде никак не меньше ста пятидесяти раз.
– Давай-ка выпей пока что чайку, – сказал наконец мельник. – Она скоро оправится, надо полагать.
– Спасибо, мне не хочется чаю, – поспешил отказаться Джон. И ему в самом деле было не до чая – ему было в высшей степени не по себе.